Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Евграф Лукич останавливался, крестился со всеми, чувствуя сладкую слезу облегчения.

Курсистки, гимназисты, студенты, приказчики, мастеровые, охотнорядские увальни, замоскворецкие старухи, подмосковные мужики, замшелые бородачи…

Лобное место островом, ладьею, на которой вместо парусов — хоругви со Спасом, возвышалось над темной колыхающейся толпой, которая двигалась то к Василию Блаженному, то назад, к Иверской, то к торговым рядам, то к Кремлевской стене.

А с колоколен плыл и плыл благовест…

В самом Кремле было теснее.

Плечи, спины, животы прижимались плотно, люди крестились мелко, не отводя локтей в тесноте.

И вдруг ударил Иван Великий, гулко, победно. Толпа отозвалась судорогой, вздохом, рокотом, сжалась до потери дыхания и выдыхнула «ура!». А Иван Великий, будто набравшись громовой неземной силы, гудел тревожным гулом, взбадривая колокола-подголоски и уже не благовест, а бранный набат взрывал душу, морозил кожу на обнаженных головах, звал к бесстрашию, к восторгу, к слезам. Стиснуто закричали бабы, закликали, заголосили, давимые беспощадным сжатием.

«Неужто — Ходынка? — сверкнуло в Евграфе Лукиче. — Сохрани, Господи, сохрани, не лишай разума…»

Толпа молилась сдавленным плачем, ревела, превозмогая колокольный набат, а Евграф Лукич молил Бога всей глубиною встревоженной души, молил, как никогда в жизни: «Не дай Ходынки, Боже Праведный! Не дай того, чем поразил начало пасмурного сего царствования… Не дай, Господи!..»

Молитва была услышана, толпа будто поредела, дала дышать, слышать, видеть.

— Вот та революция, которую нам предсказывали в Берлине!

Евграф Лукич обернулся. Среди простых московских лиц, залитых ясными слезами, увидел он холодное барское лицо над расшитым мундирным воротом. Глаза генерала сверкали, в складке под веками искрились на солнце капли.

Генерал узнал Коршунова:

— Зачем вы в толпе, Евграф Лукич?.. Скромность ваша известна, однако…

— Да и вы-с скромны, ваше превосходительство.

— Пойдемте, пойдемте…

Человек нерусского вида, тот, которому генерал только что сказал про революцию, поклонился Евграфу Лукичу, и — чудо! — оказалось место, где кланяться.

— Наш крупнейший промышленник, — пояснил ему генерал…

— Мы переживаем исторический момент, — чисто проговорил по-русски этот человек, — историческое будущее подготовляется именно здесь и именно в эту минуту…

Коршунов застеснялся складных слов… Слова эти как бы вмиг остудили сердце, просушили слезы…

— Точно так, — подтвердил Евграф Лукич и пошел за генералом сквозь почтительно расступающуюся толпу.

Они пробирались к Большому дворцу, и чем ближе, тем свободнее было пробираться. Евграф Лукич узнавал Рябушинских, Коноваловых, гласных Московской думы, губернаторских чиновников, артистов, адвокатов. Евграф Лукич прищурился прикидкою: не было здесь чинов ниже четвертого-пятого класса. И суетная, никак не торжественная мысль посетила Евграфа Лукича: как это народ чует — брюхом, боками, спинами — кого пропускать, перед кем расступаться? Чует по духу, чует истово, даже горделиво.

Толпа пропускала сквозь себя, процеживала сквозь частое сито частицу самой себя, покорно освященную молчаливым согласием. Малую толику, предназначенную благодарным послушанием предстать перед государем от имени всего народа…

Евграф Лукич стоял в Георгиевской зале, отгороженный спинами, эполетами, плечами, не пытаясь пробраться сквозь них, и только по благоговейному гулу и по приличной внезапной тишине понимал, что происходит в центре. С неожиданным трепетом, похожим на тот, который пережил он на площади, когда ударил набат, Евграф Лукич услышал негромкий, но твердый голос императора:

— По обычаю наших предков, мы пришли искать в Москве поддержки своим нравственным силам в молитве перед святынями Кремля…

Царь говорил ровно, чисто, в зале старались не дышать — это Евграф Лукич чувствовал по себе: истовая слеза мешала дыханию, он сглотнул, ища облегчения.

— Прекрасный порыв охватил всю Россию, без различия племен и национальностей… Отсюда, из сердца русской земли, мы посылаем нашим храбрым войскам и нашим доблестным союзникам горячее наше приветствие. С нами Бог!..

Евграфу Лукичу казалось, что государь и сам искал облегчения душе своей и нашел его в краткости речи. И едва он сказал — выдохом вырвалось ура, но ура это было не солдатское, складное и совместное, как на параде, а — неумелое, какое пришлось, несоразмеренное, ни громкое, ни тихое, а истинно ровно такое, чтоб облегчить душу. Евграф Лукич и сам вскрикнул ура и удивился, что вскрикнул тише, чем хотел.

Спины, плечи, эполеты заколыхались и потянулись через Владимирскую залу по священным сеням на Красное крыльцо, и оттуда, уже снаружи, донесся до Евграфа Лукича радостный, отчаянный, неуемный рев народа.

Евграф Лукич ступил на крыльцо. Он двигался общим ходом, не смея ни отстать, ни упредить. Там, впереди, шел император, шел приложиться к кресту царя Михаила. А за ним плыл сонм лучших людей государства, и Евграф Лукич верил, что причислен к сонму сему, и сердце его рвалось счастием готовности.

В четырехугольном Успенском соборе перед золотым — во всю высоту — иконостасом, в желтом радужном трепете свечей, в расплавленном злате храма, в драгоценном мерцании, служили три митрополита и двенадцать архиепископов. Облачения их сверкали не земным богатством бесценных самоцветов, а как сокровища, явившиеся вдруг из недоступных сфер, где ангелы, архангелы и начала, где силы господства и власти, где серафимы, херувимы и престоли. Над смиренным причтом архиереев, архимандритов, игуменов, у левого амвона певчие в одеждах времен царя Ивана неземными голосами просветляли душу, очищали разум, томили истиной.

Там, впереди, молился государь с августейшим семейством. Царица и четыре царевны стояли согбенно, покорно. А на руках здоровенного матроса притих царевич. Матрос торчал несуразно, бездуховно, как идол среди ангелов, чернобородый, на татарский манер. Но не он терзал просветленную душу Евграфа Лукича. А терзал ее Божьим попреком этот болезненный отрок, будто в нем, в безгрешном дитяти, не виноватом ни в чем, теплилась какая-то грозная расплата за какой-то необъятный грех.

Евграф Лукич слушал о даровании победы, смотрел на сникшее дитя, и сердце его рвалось угрюмым, беспощадным, необъяснимым предчувствием…

А восьмого августа явился России знак беды: затмение Солнца.

Конечно, природная эта страсть была предсказана в календарях, объяснена доподлинно учеными людьми. Однако грянула она, как Божье предостережение. В иное время кто бы слово сказал?

Но в этот час, в самом начале войны, да еще в пятницу, да еще на Успенский пост, да еще, говорили, темнее всего было как раз над южным театром военных действий, который уж будто оттеснял австрияков и мадьяр, — предостережение Господне воспринято было весьма и весьма тревожно.

56

Павел Кордин не выходил из токарного третьи сутки — тут же и дремал на ящике с ветошью.

Трансмиссионные валы шлепали пасами, и каждый шлепок был похож на