Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Упершаяся было община распадалась стремительно. После убийства Столыпина прошло всего три лета, всего один севооборот, но слава Столыпина-вешателя рассеивалась, уступая место памяти о государственном муже, ведавшем наперед пользу отечества и, как теперь стали говорить, сложившем главу свою ради этой пользы.

Особенно сильно расшаталась община в западных, центральных, черноземных краях, в промышленных губерниях. Мечта Столыпина о хозяине — основе государства сбывалась по месяцам, по неделям. К четырнадцатому году тридцать шесть крестьянских дворов из каждой сотни оставили общину, образуя новый мощный, многочисленный класс владельцев земли, или, как теперь стали научно говорить, — производителей сельского продукта.

Россия входила в новую стать богатства, обретала свежий резерв рабочих рук, она ощутила новый толчок промышленного предпринимательства на непочатых своих просторах.

Собственность выращивала хлеб и на камне. Летом четырнадцатого года хлеб этот шел в трубку, наливаясь колосом.

Деревня вытесняла из себя лишний народ. Народ этот, не ведавший веками пользы от земли, которой принадлежал как тягло, ожесточился против своего же брата мужика, сумевшего пробраться в достаток, разжиться, разоряя соседей страшно, беспощадно.

С жестокой обидой входила развороченная община в четырнадцатый год, не зная, не ведая, чем тот год обернется к жнивью.

Началась мобилизация.

Бездольный русский мужик, перекрестив супругу и детишек, пошел воевать за Веру, ибо Бог не попустит кривды, за Царя, ибо Государь не допустит разорения, и за Отечество, ибо иного нет, а в сем, придет времечко, сочтемся и со скоробогатеем.

53

Марков Второй кричал в Думе еще весной перед войною:

— Худой мир с самодержавной Германией лучше объятий с парламентской Францией! Демократия чужда России!

Мира с Германией требовала черная сотня, марковцы.

Привыкшие к безопасному изгнанию в демократических краях социал-демократы потребовали большего — буде начнется война — прямого поражения русской армии.

Интернациональное единство социалистов распалось вмиг. Идея вселенского единения пролетариев всех стран сгинула как не бывала. Немецкий социалист Август Бебель и французский социалист Жорж Жорес оказались но разным сторонам бруствера.

— Мы не хотим, чтобы наше отечество, как губитель и разбойник, — перед войной говорил Август Бебель, — начало войну. Но если какой-нибудь другой народ нападет на Германию — я первый возьму свою старую рушницу — майне альте флинте — и пойду защищать свою страну,

— На совести наших отечеств, — говорил перед войной Жорж Жорес, — много несправедливости; родина бывает для многих мачехой; мы боремся с ее грехами. Но мы любим ее и не дадим в обиду в случае нужды.

Француз говорил изящнее немца, как бы туманнее, но говорили они об одном и том же.

Едва ли в Европе, вступающей в войну, едва ли в какой-нибудь стране Европы в это страшное лето кто-нибудь решался требовать поражения своей стране.

Думская фракция большевиков объявила требование поражения России. Оскорбительная несуразица прозвучала с кафедры Таврического дворца.

Но эмигрантский голос оставался до поры не расслышанным в громе набатных колоколов, в истовом до слез и рыданий всероссийском молебне о даровании победы православному оружию…

Шла мобилизация православного воинства.

Юлия оказалась одна в дни начала войны. Но, как всегда, когда она оказывалась одна, когда она не знала, что делать и как быть, явился Павел Кордин.

Он прибыл с Южного завода в Главное артиллерийское управление.

Павел Кордин, уже подъезжая к Питеру, понимал, что жесткие непримиримые убеждения Юлии теперь, когда она осталась одна перед лицом войны, которую все ждали, но к которой никто не оказался готов, — жесткие убеждения эти должны измениться, и — кто знает — может быть, сейчас, наконец, наступит желанный миг их соединения навсегда. Он почему-то не испытывал ревности и не брал в расчет, что ее отношение к нему могло перемениться.

Питер был праздничен и шумен, толпы народа заполонили столицу. Толпы эти словно искали повода кричать, петь, креститься, говорить речи и качать, подбрасывая, военных.

В присутствиях господствовало все то же ликование. Как будто война вдруг внезапно освободила всех от постылой жизни, от постылых занятий и явилась радостным вестником чего-то долгожданного.

54

— Ты появляешься тогда, когда я не знаю, что мне делать, — сказала Юлия.

— Я вынужден создавать обстоятельства, при которых могу тебе пригодиться…

— Теперь я понимаю, почему началась война.

Они говорили вокруг да около, стоя друг перед другом и дождавшись друг друга. Юлия любила Павла Кордина, но было что-то такое, что отдаляло ее от него. Когда он находился рядом, это «что-то» не имело силы. Но когда его не было рядом, она чувствовала, что там, в Кракове, Павел Кордин не понравился бы и не был бы принят в качестве своего. Это было сильнее любви, сильнее естества. Но сейчас он находился здесь, перед нею, смущенный, обрадованный и сдерживающий себя от порыва, которого она ждала. И тогда она сама, первая, как тогда в вагоне, метнулась к нему и прижалась благодарно и безотчетно.

Анюта, соучастливо шмыгая носом, прибирала комнату барышни. Повенчать бы их, повенчать, и — конец безобразию. Павел Кордин нравился ей давно — положительный, солидный, веселый, добрый, — иного барина себе она и не желала. Ну и что, что он не миллионщик? Господа сами не ведают, чего им надо, какого рожна.

Два дня пребывания Павла Михайловича на Васильевском принесли Анюте успокоение: может быть, наконец-то, соединятся они законным браком? Анюта даже жалела про себя Павла Михайловича, зная барышнину вздорную натуру. Но ведь — муж всему голова, обойдется. Не век же быть войне. Возвратятся господа, увидят мир и согласие, да еще спасибо скажут зятю за то, что дочка при нем перебесилась.

Анюта испытывала полное счастье, когда исхудавшие от любви (не расставались же, слава Богу, ни днем ни ночью) молодые прощались весело, открыто. Павел Михайлович, если бы на войну шел, был бы, конечно, героем. Но ведь и снаряды кому-нибудь надо делать. А он по снарядам, почитай, теперь человек не последний.

55

Во вторник пятого августа воспаленная Москва ринулась к Кремлю. Белые городовые, как тяжелые гуси, тянулись от Иверской часовни до Спасских ворот, разделяя many, заполонившую Красную площадь. Но раздел этот и тяготил народ, а как бы придавал ему истовости.

Евграф Лукич Коршунов пробирался через площадь. Простые люди, смирные, без картузов, причесанные как на Пасху, с лицами, исполненными торжественного понимания, пропускали Евграфа Лукича, расступаясь.

Благовест, время от времени слетавший с колоколен, был легок, легок и невесом, будто возникал от ангельского прикосновения к священной меди. Благовест этот вплывал не в уши — в сердце, и люди