Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

class="p1">— Оставьте наши юношеские увлечения! — торопливо перебил подпоручик. — Как вы можете сравнивать! Мы листали Маркса и увлекались Плехановым! А госпожа Сухомлинова — распутника! Вы знаете, о чем говорят в управлении? О том, что война пошла плохо из-за того, что в Питере не было этого проклятого Распутина!

— Кто же это так говорит?

Подпоручик не ответил. Он присел на скамеечку (доска на двух стоящих стаканах, шкворни вбиты с краев в запальные отверстия, чтоб доска не сползала), отстегнул левый кармашек гимнастерки и потащил из него серебряный портсигар. Портсигары теперь носили в левом кармашке, как бы оберегая сердце. Павел Кордин и сам теперь совал свое курево в левую пазуху блузы, хотя до пуль отсюда было далековато…

В тяжелом портсигаре подпоручика оказалась книжечка рисовой бумаги и крупно резанный филич.

— Не хотите ли «Иру»? — спросил Павел Кордин.

— Откуда у вас «Ира»? — недовольно спросил подпоручик. — Впрочем, ясно — тыл…

— Курите, — дружелюбно протянул свой золоченый портсигар Павел Кордин.

Товарищ Мишель взял толстую папиросу, понюхал ее и вдруг сказал:

— При Танненберге, в сорока верстах от Сольдау, король Владислав Пятый разбил тевтонов… В одна тысяча четыреста десятом, году… Теперь тевтоны взяли реванш над славянами… Вот она — судьба… Ровно пятьсот четыре года…

Товарищ Мишель раскуривал папиросу от тяжелой бензиновой зажигалки в виде снаряда. Зажигалка была светлой латуни с красномедным изящным направляющим пояском. Павел Кордин смотрел на товарища Мишеля, соображая, как увязать давнюю победу польского короля, который, как ему помнилось, был не Владиславом, с нынешним чувством товарища Мишеля к полякам. И почему пятьсот четыре года — такой уж ровный срок.

— Будет вам, — сказал он примирительно и сам взял папиросу. — Я не думаю, что Самсонов разбит в отместку за польского короля…

— Извините, — сухо возразил подпоручик и выпустил дым вниз, к сапогам, — история славянства вам не близка… Я не смею вас упрекать этим — Боже упаси…

— Будет вам, — повторил Павел Кордин, — а если и упрекнете — что это изменит? Мне кажется, Михаил Александрович, вы ищете в истории каламбуров. Меня они не занимают. Меня занимает другое — сорок два стакана из ста некондиционны. А у этих самых тевтонов — всего одиннадцать. Вот вам и весь польский король…

— Но Владислав победил! — вскочил подпоручик.

— Топорами! — спокойно сказал Павел Кордин. — Топорами и мы победим, если навалимся впятером на одного…

— Значит, вы верите в победу?

Павел Кордин вздохнул:

— Как инженер, я могу лишь свидетельствовать, что изготовить топор значительно легче, чем снаряд…

57

Грузный, как слон, Родзянко сидел в кресле мешком, необъятные полы расстегнутого сюртука его довисали до паркета. Он дышал не быстро, по-бычьи, и маленькие глаза председателя Государственной думы зло налились краснотою. Глядел он на Коршунова исподлобья, будто в этом шустром непоседливом купце и была причина горестного неудовольствия.

Небольшой кругленький Коршунов не робел взгляда, улыбался, и улыбочка эта добавляла Родзянке желчи.

— Позор! — пророкотал Родзянко. — Стыдно за Россию!

— Эка спохватились! — повернулся на каблучках Коршунов. — Сколько сапог-то просит великий князь?

Родзянко обмяк, вздохнул, сказал негромко:

— Четыре миллиона пар…

— Всего-то? — рассмеялся Коршунов. — Ну, а коли дадим ему сапоги — побьет Вильгельма?

Родзянко не ответил, молчал, думал. Коршунов ждал с улыбкой.

— Да-да, — закивал большущей головой Родзянко, — война как снег на голову…

— Удивили, — раскинул ручками Коршунов. — У нас война всегда как снег на голову. Пора бы привыкнуть… И японская как снег на голову (махнул рукой), и турецкая (тоже махнул), и крымская… От самого Гостомысла — и все как снег на голову… Ладно вам думать! Триста тысяч пар поставлю на алтарь отечества, а в остальных— не виноват… К январю поставлю… Что же вам Маклаков-то произнес, Михаил Владимыч?

Родзянко нахмурился:

— Я ему показал письменное заявление великого князя и изложил обстоятельства дела… Я сказал, что промышленники соберутся на съезд…

— Собраться недолго…

Родзянко выпрямился, положил руки на немалый живот, пальцы в пальцы, и зычно, заставляя звенеть хрустальный стаканчик, возвестил:

— Он отказал. Это, говорит, будет нежелательной (Михаил Владимирович подчеркивал желчью слова господина министра внутренних дел) и всенародной демонстрацией в том направлении, что в снабжении армии существуют непорядки…

— Экий дурак, прости господи! — всплеснул руками Коршунов. — А то так не видать непорядков! — Коршунов вздохнул, помолчал и вдруг рассмеялся:

— Ай да мы! Не живем — срам в лапоть прячем! И никак не приноровимся — то ли лапоть мал, то ли срам велик! А? Михаил Владимирович?

Родзянко не позволял неприличностей, но Коршуновские терпел, делая вид, что не слышит.

— Стыдно за Россию, — обхватил руками голову Родзянко, — армия без сапог…

— Да откуда ей быть в сапогах-то! — протянул Коршунов и лукаво добавил: — Надо к государю!

— К государю?! — прогремел Родзянко и восстал на кресла. — А вы знаете, милейший Евграф Лукич, что еще изволил сказать мне господин министр внутренних дел?

— Да уж сказал, — повернулся к окну Коршунов.

Родзянко приблизился, проговорил тихо:

— Министр заявил, что не хочет давать разрешения, так как под видом поставки сапог промышленники начнут делать революцию…

Коршунов повернулся, едва не зацепив Родзянку. Сунул руки в карманы, задрал голову и глянул на председателя— воробышком на индюка:

— Ну-к што ж… А неплохо бы, Михал Владимыч!

Родзянко поднял брови, затряс седоватым клинышком бороденки, заревел до звона стекол:

— Милостивый государь! Я — подданный своего императора!

— Да бог с ним, с императором! — весело, вовсе в разлад родзянкинскому реву пропел Коршунов и вынул руки из брюк. — Бог с ним! Но Маклакову вы, чай, не подданный? Доколе Россией прохвосты править будут, вот вы что мне скажите! Доколе купец в просителях ходить будет? Долой их к чертовой матери, вот они мне где!

Коршунов полоснул себя ладонью по короткой шее. Родзянко, выкатив маленькие глазки, отступил от него:

— Что вы такое говорите, Евграф Лукич?..

— Дело я говорю, — наступал Коршунов, краснея и добавляя звона в тонкий свой голос, — войну эту просрем, господин председатель Государственной думы! Как японскую просрали! А почему? А потому, что в правительстве барин сидит, как в вотчине, а купец при нем в оброчных мужиках доселе ходит! Что — не так?

Родзянко опустился в кресло, вытащил платок, утерся, пробормотал львиным бормотанием:

— Не ко времени разговор этот затеяли, Евграф Лукич, не ко времени… Война… Отечество в опасности…

— Отечество? — наклонился к нему Коршунов. — Вона — отечество! Пол земного шара! Весь лес мира, весь хлеб! И чего? Нитку железную проволокли, слава тебе господи, до Владивостока! Мерси!

Евграф Лукич не волок нитку до Владивостока — волокли другие. Но всякое дело с размахом и риском,