Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

class="p1">Семен Николаевич был невелик ростом, суховат, жилист, брови имел нахмуренные, седые, седые же и усы. Усы его были пышны настолько, что разговаривал Семен Николаевич в нос и не видно было, как шевелит губами.

— В России все можно сделать, — бубнил в усы Банков, — при содействии власти…

— Можно, — улыбался Коршунов, — можно при содействии, а нужно при сопротивлении.

Генерал вздохнул, подумал, покосился на дверь:

— Евграф Лукич… Рассчитываю на ваше искреннее сотрудничество… Мнится мне, что войну выиграет не власть, а частная промышленность…

— Давно бы так! — обрадовался Коршунов. — Выиграть бы… А там разберемся и со властью…

60

Начальник сорок восьмой дивизии Лавр Георгиевич Корнилов, небольшой, как отрок, в сизом картузе, надвинутом на желтоватое калмыцкое лицо так, что лакированный козырек мешал глазам, задирал голову, хорохорил гнедую резвую молодую кобылу. Ноги генерала торчали в стороны опрокинутой ижицей, оттягивали короткие стремена. Лавр Георгиевич не присаживался в казачье седло, пружинил на распертых ногах над широкою лошадиной спиною.

Вчера к полудню Макензен остановился перед деревней Краб, должно быть, не понимая, что происходит. Лавру Георгиевичу не моглось отрезать германский арьергард, заскочить в тыл Макензену аккурат двадцать третьего апреля, в Егорьев день.

Дуклинский перевал манил синим непроглядным лесом. Лавр Георгиевич искал места оглядеться, сообразить. Казачья полусотня — донцы на гнедых тонконогих конях приплясывала вслед, не смея ни обогнать, ни поравняться. Генерал был удачлив, страху не знал, донцы уважали храбрость, понимали — к концу дела да еще в светлый праздник всем быть с Георгиями. Кони казаков прикрыты были под седлами белыми потниками — чего греха таить, позаимствовали в жидовском местечке пикейные марсельские одеяла. Лавр Георгиевич грабежей не допускал, но к своей личной полусотне был весьма снисходителен, понимал: вынесут из любой беды, проскочут, где и дьявол не пройдет…

*

Тридцать шесть трехдюймовых орудий — шестерка цугом в каждом, при двенадцати снарядных ящиках — растянулись обозом по неверной горной тропе, торопясь к перевалу ударить германца в расстрел. Мокрая, не просохшая с весны горная глина скользила под копытами, измазанные солдаты помогали коням, проворачивая колеса за спицы.

Начальник третьего орудия вольноопределяющийся Луппов, маленький и крепкий, как буковый корешок, понукал негромким голосом не то лошадей, не то канониров, понукал через силу, которая вся ушла на провороты лафетного колеса. Трудился он справа, со стороны обрыва, упираясь сапогом в обваливающиеся валуны. И вдруг снизу, как в ответ на сброшенный валун, как из ничего, выскочил австрияк в высокой мадьярской шапке, заляпанный глиною и испуганный. Глина налипла на черные венгерские усы, будто австрияк полз к дороге не на одних карачках, но еще помогая себе острым носом. Вслед пробирался второй неприятель.

Не отпуская спицы, в которую упирался плечом, вольноопределяющийся Луппов потянулся к карабину, но, заметив, что австрияки безоружны, только вытер глину со лба освободившейся рукою.

— Ниц стреляй! — закричал неприятель и, сделав ругами круг в воздухе, выпучил черные опухшие глаза. — Цурюк! Ниц!

Затем он откинул руку далеко назад:

— Зо! Дорт!

Вольноопределяющийся Луппов отпустил спицу и спросил по-немецки:

— Что вам угодно?

Усатый мадьяр обрадовался:

— Куда вы?! Вы же окружены! Вы в кольце! Мы с товарищем (кивнул на второго) решили сдаться в плен! Теперь едва ли нам это удастся!

— Но пока вас придется допросить, — тихо сказал вольноопределяющийся Луппов.

— Разумеется! Но нас не о чем допрашивать! Макензен прет на Ламберт, и вы его не интересуете больше! Вас отрезают от основных сил! Что вы медлите?!

И едва он это выговорил — из долины под самой тропой разорвался тяжелый снаряд. Он вылетел откуда-то из тыла, за ним грохнулся второй, третий, взметнув камни, выворотив дерево. Лошади попятились, пушки подались назад, клюнув дулами в глину. Четвертый снаряд угодил в ящики второго орудия…

*

Конь поручика Суровцева застрял в буреломе, должно быть, сломал ногу. Конь гоготал, как исходил от веселья, дьявольским смехом. Поручик побелел, не находя в себе решимости пристрелить лошадь. «Конь — это ноги, конь — это ноги», — почему-то застучала в голове Суровцева присказка вахмистра на плацу. Присказка стучала больно. А конь гоготал радостным хохотом, изумленный слезящийся глаз его задорно, даже насмешливо косился на Суровцева, будто подстрекал его на озорство.

— Свят-свят-свят, — забормотал поручик, открещиваясь от лошадиного глаза, и вдруг, вздев лицо горе, осенил себя широким крестом:

— Господи! Прекрати муку его! Снаряд сюда, снаряд!

О себе он не думал.

А снаряды рвались недалеко, всего в ста саженях, и ни один, ни один-единственный не долетал сюда.

И вдруг сквозь грохот, сквозь сатанинский хохот коня Суровцев услышал тонкий голос ординарца:

— Ваше благородие!

Петренко сиганул откуда-то с неба, рванул с разбега на Суровцеве кобуру, выхватил наган и, с разбега же вставив дуло коню в ухо, выстрелил.

Выстрел был негромкий, как щелчок. Оборвавшийся вмиг конский гогот обессилил Суровцева. Поручик опустился, тяжело дыша.

— Ваше благородие, — привалился на коленки ординарец, — раненые?

— Спасибо, Афанасий Иванович… — выдохнул Суровцев.

Сквозь мокрые жухлые прошлогодние листья рядом с синим диагоналевым коленом Петренки пробивался жиденький горный подснежник.

— Ваше благородие, — заторопился Петренко, — так что, должно, мы — попали… Бутуз убитый… Обстреляли за той кручей… С пулемета, ваше благородие! Оттого отстал я…

Суровцев вскочил:

— Петренко! Надо выполнять приказ!

Ординарец кивнул.

Тяжелый буковый лес обступил их. Мертвый конь уперся головою о вывороченный сук бурелома. Незакрытый стеклянный глаз коня смотрел с изумлением мимо всего, ни на чем не задерживаясь…

— Даже крови нет, — сказал Суровцев и снял фуражку.

— Она — с того боку, — пояснил Петренко, — навылет.

Он подумал и стащил с чубастой головы разрезную солдатскую папаху.

*

Поручик Суровцев увидел генерала Корнилова неожиданно. Лавр Георгиевич пружинил над лошадью.

— Братец, — сказал Лавр Георгиевич бородатому уряднику, — вздень-ка это на пику…

И показал пальцем в белый потник.

Урядник нехотя спешился, отпустил подпругу, раздевая коня.

— Ваше благородие, — испуганно шепнул Петренко Суровцеву, — никак в плен хотять!

Урядник спешил еще двух казаков, и они втроем прилаживали к пике грязноватое белое марсельское покрывало.

— Ваше благородие! — вдруг схватил Суровцева за руку ординарец, — не ходить! Скажемо, шо поздно! В плен же, ваше благородие! В плен!

Приказ командира корпуса — немедленно прекратить наступление — догнал Корнилова слишком поздно.

Суровцев выскочил на поляну, подбежал к Корнилову, вытащил из-за пазухи пакет:

— Ваше превосходительство! От командира корпуса!

Корнилов присел в седле, косые калмыцкие глазки его поблескивали из-под козырька с виноватой насмешливостью.

Он принял пакет, осмотрел его, не вскрывая:

— Алексей Ильич!

Адъютант Корнилова, одетый с иголочки — новая серая бекешка и сбруя по фигурке, — направляя коня бочком, приблизился