Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

прошло, как покорно втискивала она себя в святые стены Кремля. Теперь же и площадь была ей тесна. Перекинутый трамвайный вагон загородил спуск — это какая же силища понадобилась, чтобы кинуть его поперек.

С Лобного места разозленный человек мастерового виду кричал:

— Товарищи! Довольно с нас позора! Не приспособленное к военным перинетиям, бездарное правительство казнокрадов толкает Россию в пропасть, в немецкое рабство, в бессмысленную кровь народа!

Речь была витиевата. Толпа не вникала в слова, распаляла себя ожесточением и ревом:

— Долой!

Евграф Лукич поглядывал в налитые нетерпением глаза, злые, отчаянные. Нет, не та была толпа год назад… На памятнике Минину и Пожарскому, стоя на коленях князя, держась за черную бронзовую голову, топча бронзовый чертеж русского государства, студент в косоворотке звал, размахивая рукою:

— Гришку на виселицу! Долой царя-изменника! Немку — в монастырь!

— В монастырь! — отозвались снизу. — Там немцев прячут!

— Товарищи! Все к Марьинскому монастырю! Долой игуменью-шпионку!

Кричали о Елизавете Федоровне, сестре царицы, вдове царского дяди, убитого Каляевым.

К вечеру князь Юсупов вызвал войска.

63

Штабс-капитан Красовицкий находился в своем купе, он отдыхал после обхода. Тяжелая керосиновая лампа со слегка прикрученным фитилем светила неярко, штабс-капитан привалился на диване, раскинув руки, — он предпочитал размышлять именно в такой позе.

Поезд тяжело гукал колесами, штабс-капитан ощущал каждый удар колеса по стыку на себе, воображая, будто ранен, и стараясь примерить удар этот к воображаемому ранению. Вероятно, легче других выдерживают этот несносный стук ампутированные. Штабс-капитан напрягся, прислушиваясь к своему пульсу, отсекая мысленно конечности по локоть, по колено и — далее. Он пробегал памятью по наспех зашитым обрубкам и вдруг подумал, что не помнит лиц. Это удивило его. Он улегся поудобнее, чтобы внимательно исследовать внутренним взором себя — раненного в самые опасные, в самые невосстанавливаемые места.

В дверь постучали, штабс-капитан очнулся, сел, прибавил в лампе фитиля:

— Прошу.

Дверь откатилась. В ней покачивался пожилой рыжеусый солдат.

— В пятом? — спросил штабс-капитан.

— Так точно! Двое, ваше благородие!

— Двое? Почему двое?

— Один, упавши с полки…

Один из умерших был юный прапорщик.

Имущество его помещалось в нагрудном кармане разрезанной, зачерневшей трехдневной кровью гимнастерки. Штабс-капитан развернул бумагу — это были стихи, написанные детским старательным почерком на линованном листке тетради. Ржавые и желтые пятна прикрывали слова, размыв слегка буквы.

Штабс-капитан прочел:

Полна страданiй нашихъ чаша,

Слились въ одно и кровь и потъ.

Но не угасла сила наша,

Она растетъ, она растетъ.

        Пусть глас звучитъ какъ мощный зовъ набата,

        Какъ вѣстника вѣсны напѣвный перезвонъ!

        Онъ къ жизни позоветъ поруганнаго брата

        И вѣрой озарить безвольный рабскiй стонъ.

— Бедный мальчик, — вздохнул штабс-капитан.

— Это не все, доктор, — сказала кастелянша.

— Что же еще?

— У него найдена прокламация — долой войну и все такое… Вы бы видели, доктор, как набросилась на меня наша госпожа патронесса! Я убеждена, эти листки можно обнаружить и у других раненых.

— Голубушка, — спокойно сказал штабс-капитан, — у нас ведь тут — санитарный поезд… Лазарет на колесах… Мы ведь не обыскиваем, мы — лечим…

Доктор Красовицкий догадывался, что в салоне молодой патронессы находился не только ее гардероб. Бывшая ее горничная, а ныне ординарец в юбке — Анюта не позволяла входить никому и на стук в дверь непременно переспрашивала — кто.

В Москве, где раненых выгружали, Юлия Семеновна не оставалась в поезде, запирая свой салон не на простой железнодорожный тройник, но еще и на особенный запор, не позволяющий двери откатываться. Возвращалась она с тяжелым черным чемоданом, который нес за нею какой-то мастеровой. Поезд приходил на Брянский вокзал вот уже восьмой раз, а носильщик и чемодан были одни и те же.

Больше всех интересовалась помещением патронессы кастелянша, госпожа Проскурина. Когда у скончавшегося от тяжких ран юного прапорщика найдены были листовки, доктор Красовицкий искал случая намекнуть Юлии Семеновне, что она неосторожна. Доктор не сомневался, что в недоступном салоне перевозили прокламации, а может быть, и печатали их на литографском камне. Он видел, как Анюта моет руки пемзой, оттирая что-то плохо смываемое— не краску ли.

Доктор Красовицкий играл брюзгливого старика, что очень ему удавалось при ранней седине. Удавалась ему также стариковская снисходительность, с которой он весьма едко и точно вышучивал молодых офицеров, липнувших к привлекательному персоналу санитарного поезда на всех станциях пути следования. Он как бы возвышал дам в их собственных глазах, чем вызывал к себе странную благодарную досаду. Молоденькая сестра Шурочка Вольгемут, смолянка, подвигнутая патриотическим порывом, называла доктора собакой на сене.

Было доктору всего тридцать пять лет, из которых двенадцать он простоял у операционного стола. Сочетание стариковской манеры с крепкой рукой, и умными глазами, с поглощающим авторитетом хирурга-чудотворца делало его, доктора Красовицкого, в женских глазах особенным, неповторимым и недоступным. Нельзя сказать, чтобы доктор добивался этого. Он вообще не добивался женщин (так ему казалось, по крайней мере), но и не отвергал их, поскольку знал в них толк, избегая, и всегда удачно, психопаток. Он сам выбрал врачей и сестер для поезда и сам выбрал Проскурину, не видя за ней никаких достоинств, кроме тех, которые могли бы пригодиться в короткие часы отдыха между бесчисленными операциями на колесах.

Проскурина поняла свое назначение и ждала лишь сигнала. Она чаще, чем нужно, являлась к доктору, находя множество причин, и однажды в жаркий июньский день явилась в одежде (юбка и блузка), под которой, как сообразил доктор, знавший анатомию, не было ничего.

Доктору это не понравилось. Он считал, что женщины, торопящие события, обладают скверным характером. Кроме того, он уже знал, что Проскурина властна и весьма досаждает сестрам милосердия. Нелюбовь ее к патронессе доктор счел обыкновенной бабьей ревностью, под которой (как он считал) не было почвы. Но случай с бедным прапорщиком задел самые принципиальные понятия доктора Красовицкого. Никакие соблазнительные гландула лактифера, никакие обворожительные максима глютэус не могли превозмочь черного омерзения доктора к секретным сотрудникам охранки.

*

Поезд грохотал на запад, пустой, вымытый, готовый принять свой скорбный груз.

Доктор шел по качающемуся, перескакивающему стыки вагону, стараясь пружинить ногами на ударах колес. Полостные, полостные, полостные — отбивало тяжелое железо. Он заставлял себя чувствовать желудок, кишечник, селезенку…

Авиценна учил: разбей в мешке горшок и склей его нелепую, на ощупь, не снимая мешка. Не снимая…

Придерживая тонкий поручень, доктор Красовицкий перешел лязгающий переход, попал в вагон, где бельевая, и, думая о полостных, не обратил внимания на Проскурину. Предстоял еще