Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Кто там? — услышал он сквозь грохот поезда голос Анюты.

— Штабс-капитан Красовицкий!

— Нельзя ли позже? — узнал он голос Юлии Семеновны.

— Нельзя!

Доктора впустили минут через пять.

— Юлия Семеновна, — не здороваясь, сказал Красовицкий, — могу ли я распоряжаться медицинским персоналом по своему усмотрению?

— Доктор, — удивилась Юлия, — из-за этого вопроса вы шли через весь поезд?

— Да-с, Юлия Семеновна, — сел, не спросись, Красовицкий, — я пришел сказать вам, что вы не столь конспиративны, как вам кажется. Это во-первых. Во-вторых. Один и тот же носильщик одного и того же баула запомнился не только мне. В-третьих. Барышня Анюта могла бы пользоваться спиртом здесь, а не пемзой в операционной.

— Я вас не понимаю.

Глаза Юлии были так честны, так невинны, так обижены (вот-вот появится слеза), что доктор, не будь он тем, кем был, должен бы просить прощения за неуместный выговор. Но штабс-капитан Красовицкий, оценив выдержку, улыбнулся:

— Я вами восхищен, Юлия Семеновна. Будьте осторожней. Честь имею.

Когда он ушел, Анюта задвинула щеколду:

— Барышня! Неужто узнали?

— Возможно, — закурила пахитоску Юлия.

— Ну и что, — с вызовом посмотрела на нее Анюта, — мы тут хозяева! Что хотим, то и возим! Кто нам может запретить?

— Не говори глупостей… Я думала, доктор так занят, что едва обратит внимание на появление листовок…

— Барышня! — присела рядом Анюта и зашептала: — Это она! Стерва! Святой истинный крест! (Перекрестилась, вытаращив глаза.) Она! Два раза я ее в нашем тамбуре видела!

Юлия положила пахитоску в пепельницу:

— А доктор при чем?

— Ба-рыш-ня! — всплеснула руками Анюта. — Она же вяжется к нему! Весь поезд знает!

— Как это — вяжется?

— Ну — липнет! Бесстыдница! В купе к нему ходит без ничего!

Юлия вспыхнула. Она не терпела грязных подробностей, но, к своему изумлению, спросила:

— А он?

Анюта, получив одобрение, придвинулась ближе, глаза ее засверкали. Но Юлия, отстранившись, сказала холодно:

— Не люблю сплетен.

Она подозревала Проскурину. Хотя секретные сотрудники были запрещены в армии. Царь сказал будто бы на представление Джунковского — какая низость следить друг за другом перед лицом неприятеля! Низость, конечно. Но Проскурину нужно удалить, о чем очень недвусмысленно намекнул доктор. Конечно, доктору можно верить.

Литографский камень и все к сему камню принадлежащее Анюта прятала под своим диваном. Обыска опасаться было нечего. До позиций оставалось ехать еще почти сутки. Времени было достаточно, чтобы откатать двести листовок. «Солдаты! Вы стреляете в своих братьев, немецких рабочих и крестьян! Царское правительство не способно управлять войском! Сдавайтесь в плен! Долой самодержавие! Позор генералам, превратившим вас в пушечное мясо!» И еще надо было откатать частушки, пока не известные в окопах, но, несомненно, пригодные для агитации против войны. «Как царь-батюшка да с Георгием-молодцом, а царица-матушка да с Григорием-жеребцом».

Анюта прыскала от удовольствия, перечитывая оттиснутое, Юлия превозмогала отвращение. Она думала о том времени, когда народу откроется чувство прекрасного и он обретет истинную культуру…

64

Кучер обернулся:

— Никак арестанты, Евграф Лукич…

По дороге, прибитой коротким дождем, тяжело шла толпа — немалая, человек сто или более. Урядники ступали по обочине. Но шли они как-то простовато, будто не охраняли толпу, а сопровождали. Да и люди не были похожи на арестантов. Это были, скорее, мастеровые, что ли. Евграф Лукич присмотрелся — действительно, у иных под расстегнутыми армяками виднелись фартухи — кожаные, парусиновые. За толпою ехала пароконная повозка, крытая рогожей и груженная чем-то нетяжелым, палками, торчащими из-под рогож. В одной Евграф Лукич узнал сапожную лапку.

— Братец, — позвал он урядника, — поди-ка..

Молодой урядник, веселозубый, нос пуговкой, подошел к справному выезду с почтением:

— Слушаюсь, ваше степенство!

— За что это вы их?

— Сапожники-с! Ведем в Калугу — сапоги шить на войско.

Постой, брат… А где же вы их набрали?

— Да где придется! Повеление есть, сказывают, высочайшее, — урядник почему-то перекрестился, — всех по сапожному ремеслу — в Калугу… И — струмент… Велено обращаться строго, но — без глупостев, потому — война, а они — патриоты…

Урядник с удовлетворением посмотрел на угрюмо проходящую толпу:

— Тут и перьвые калеки есть… Кто без ноги, кто — так, хворый… Сапожничали по деревням…

Евграф Лукич рассмеялся:

— Ловко! На, брат, держи!

И, вынув из мелочного кармашка жилетки монету, протянул уряднику. Урядник взял рубль, удивился:

— Премного благодарен, ваше степенетво…

— А что, брат, побьем немца? — все еще смеялся Евграф Лукич.

— Как не побить, ваше степенство! — бодро ответил урядник, сжимая в кулаке монету, будто не верил, что держит.

— Трогай, Николай Александрович, — приказал Евграф Лукич и спохватился, что кучера зовут, как государя императора!

65

Буковый лес был густ, непроходим, тропинка, по которой шел Сергей Суровцев, протоптана была неглубоко, не до почвы, а лишь прибив траву, растущую сквозь прошлогодние листья.

Суровцев увидел на небольшой — шагов десять — полянке каких-то обнаженных людей, которые, лежа в траве, грелись на солнце. Он не понял, что происходит, — люди были веселы, они смеялись, даже хохотали.

Поближе к полянке, на которой веселились непонятные люди, высился между двух зеленоватых стволов огромный рыжий муравейник. Вокруг муравейника лежали рубахи, исподнее белье — серое, застиранное — вывернутые наизнанку солдатские штаны и рубахи.

Суровцев остановился. Один голый человек направился в его сторону. И вдруг, увидав офицера, замер растерянно, прикрыл срам, но, найдясь, гаркнул:

— Здравья желаю, ваше благородие!

Его услышали на полянке, повскакивали, вытянулись, скрестив ладони внизу животов.

— Что это? — строго спросил Сергей Суровцев. — Почему голые?

Человек осмелел:

— Так что, ваше благородие, бекасов сничтожаем!

— Каких бекасов? Ты что, пьян?

— Никак нет! Изволите видеть (показал головою, не отнимая рук, на разложенную одежду), муравьи! Мурашки то есть! Выбирают гнид за милую душу! К себе тащут. В интендантский запас! Что они там с ними делают— Бог знает — должно, малых деток кормят!

Сергей Суровцев почувствовал тошноту. Одежда зачесалась в швах, на спине, под животом. Конечно, вши бывали и на нем. Петренко прожаривал белье над костром, белье потрескивало. Преодолев брезгливость, Суровцев спросил, отвернувшись:

— А если неприятель?

— А мы с ружьями, ваше благородие! С винтовками то есть! Не извольте беспокоиться! Донимают бекасы!

— Кто ж тебя научил?

— Смекнули, ваше благородие! Муравчик, он какой? Он запасливый! И — опять же — далеко не бегать, даровое! Неужели не возьмет? Берет за милую душу! Вошка она сама по себе не страшная. Ее над костром стряхнешь, она только трещит. А гниду поди выковыряй! А муравчик найдет!

Бойкие рассуждения солдата вывели Сергея Суровцева из оцепенения и даже развеселили.

— А ты, братец,