Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

*

Доктор Красовицкий телеграфировал в Харьков профессору Тринклеру: «Николай Петрович умоляю. Вы один сможете это сделать».

Тринклер был болен. Карбункул на спине не давал ему работать. Но он приказал ответить, что ждет. Красовицкий был его учеником. Но что может сделать Красовицкий в санитарном поезде? Как он довезет эту странную больную, о которой уже получено три телеграммы? В Киеве ее должны перегрузить. Нет, поезд пойдет на Харьков. Коршунов телеграфирует об этом. Кто такой этот Коршунов, если он способен изменять маршруты войсковых эшелонов?

Разбитый шальным снарядом Толстой Берты салон бросили на полустанке, бросили и восьмой вагон, который сдвинуло с развороченных рельсов.

В седьмом вагоне, в бельевой, в купе кастелянши Проскуриной, в углу над лавкой покачивалась под темным образком лампадка. Проскурина молилась. Чудесное спасение свое она объясняла тем, что патронесса вовремя прогнала ее. Разумеется, так было угодно Господу, который избирает орудия Промысла Своего неисповедимо. Проскурина молилась за Юлию, свою спасительницу.

Юлия находилась рядом, в купе, из которого вынесли бельевые запасы. Доктор Красовицкий допускал к ней, кроме Анюты, только Шурочку Вольгемут.

Поезд стучал на стыках, вагон прыгал, Юлия слабо попала. До Харькова оставалось не менее суток. Как она доедет? Доктор помнил уроки Тринклера — антисептика, антисептика! Больные умирают не от ран, от заражения! Защитите их от бацилл — и вы спасете их! Николай Петрович! Я делаю все, что могу! Ранение полостное, неглубокое, еще задета грудная клетка и — осколки на затылке, отекает лицо. Но — бедро, бедро! Там возможно анаэробное заражение. Спирт, спирт, йод, йод. Поезд стучал на стыках. Доктор Красовицкий сидел у Проскуриной. Она варила ему кофе на спиртовке. Бациллы делятся надвое, и снова надвое, и снова — надвое. Миллионы бацилл, тайных, невидимых, неизвестных, неожиданных. Абу Али аль Хусейн ибн Абдаллах ибн аль Хасан ибн Али ибн Сина учил склеивать горшок вслепую, на ощупь. Он не знал ни Листера, ни Бергмана, ни Мечникова. Николай Петрович! Это не горшок в мешке! Это жизнь, осаждаемая смертью…

— Кофе, — тихо сказала Проскурина.

Доктор взял чашечку на блюдце. Фарфор дребезжал в руке. За окном темнело, лампадка светилась ярче, заметнее.

— Кипятите… Все кипятите, — пробормотал доктор.

*

«Ваше превосходительство», — начал было Евграф Лукич, но тотчас скомкал бумагу, вспомнив: «Оставьте вы это превосходительство!»

Взял новый лист:

«Семен Аркадьевич!»

И задумался — как же так написать, чтобы сразу передать суть: жива она, жива, Господи! Чтоб не томить незнанием, долгословием, вздором.

«Семен Аркадьевич, — писал Евграф Лукич, — жива она, слава Богу, жива и будет жить! А была ранена — снаряд в поезд попал. Я, чтобы Вы знали, купил ей поезд, чтобы уберечь от иных страстей, к которым тянулась бурная ее душа, да Богу было угодно иное. Не уберег. Однако — жива! Горя такого отродясь не знал, право. Жива наша Юдифь! А находится она у самого доктора Тринклера в Харькове, и мой Фогель при ней и еще китайца моего, идола, к ней же определил, и Анюта с нею. Все, что выше моих сил, — сделаю, а по силам — и подавно. Сообщаю Вам по-христиански, не смею таить от родного отца, а уж как быть с бедной Наталией Александровной — Бог не вразумил. Робею — как сказать? Уж вы поберегите ее — ложь во спасение священна, а тут и не ложь вовсе, а одно бережение. Семен Аркадьевич! Выходим мы ее, голубку нашу, еще наслушаемся от нее ребячества и вздора — не век же войне быть. Тринклер обещал сделать все в лучшем виде, а он опытен. Сказывают, из немцев, да и мой немец при нем. Как мне утешить Вас, Семен Аркадьевич, душу бы отдал, чтоб утешить. Молитесь, Бог милостив. А о деле — ничего не скажу, какое при таком известии может быть дело! Одно добавлю: кабы не эта страсть — и вовсе бы неплохо. Один теперь свет у меня — три раза на дню — где бы ни был по военному времени — ждать депеши от Фогеля. И еще добавлю — Михайла Яковлевича покойного сынок, Павел Михайлович, сорвался с места к ней очертя голову, да и угодил в дезертиры, вымаливал я его у самого великого князя. Вымолил. За сим — крепитесь, Семен Аркадьевич, вымолим и у Бога. Еще наслушаемся от нее вздорного щебета!

                                                    К сему — Евграф Коршунов».

Берг, получив в Лондоне, у Гармониуса, это письмо рванулся в Россию на эсминце, сопровождающем караван.

Немцы взорвали эсминец.

Берга подобрали в море и интернировали.

Евграф Лукич узнал об этом месяца через два от Родзянки.

*

Профессор Тринклер, сутуловатый, большелобый, в длинных седых усах и подстриженной бородке, смотрел сквозь небольшие железные очки на Коршунова с некоторым удивлением: пред ним находился человек, для которого нет или почти нет препятствий в жизни, но лицо этого человека было таким неуверенным, таким просящим, будто был это обыкновенный запуганный горем обыватель. Несчастные люди, умолявшие спасти, вылечить, одарить жизнью — умолявшие каждый день в течение лет и десятилетий, не очерствили душу профессора и не расслабили ее. Он не утешал и не обнадеживал. Но в суровой твердости его обреталась недоступная тайна, вселявшая надежду.

— Кто она вам? — слабо улыбнулся профессор.

— Все она мне, Николай Петрович, — сказал Коршунов и тихо добавил: — Детей нет у меня…

Тринклер кивнул понимающе:

— Задачу вы мне задали… Я ведь больше — вырезать лишнее… А в данном случае нужно склеить, сшить…

— Лик, лик сохраните, Христом Богом молю…

— Если бы только лик…

— Ну да, — закивал Коршунов, — ну да… Горе, горе…

— Горе было, Евграф Лукич… Теперь — работа…

И посмотрел на кипу книг, загромоздивших небольшой столик, прикрытый простыней.

«Неужто и ты книги листаешь, чудотворец? — подумал Коршунов. — Неужто и тебе они могут чего-то подсказать?»

— Нередко, — сказал Тринклер, — рана в одной части не успевает покрыться здоровыми грануляциями…

— Пускай успеет! — выдохнул Коршунов, и Тринклер, наконец, улыбнулся широко, обнадеживающе.

А Юлия лежала за стеною на невысоком топчане. Тяжелая гипсовая нога подтянута была на шнуре к самодельному некрашеному кронштейну. Лицо — черное, неузнаваемое— выглядывало из гипсового капора, рука тоже была гипсовой, нелепой. Узнаваемы были только глаза, в опухших, чужих черных веках. Павел Кордин стоял на коленях у низенького топчана, искал глазами другую руку. Искал, нашел: лежала неподвижно под простынею вдоль тела.

— Ю, — бормотал Павел Кордин, — я здесь… Ты жива, Ю, ты жива…

Она понимала, что он говорит — это он