Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Евграф Лукич испросил луженой жести на мясные консервы, которые подрядился поставить к августу.

— Раньше бы, Евграф Лукич, — сказал Шуваев, — в жару бы…

— Извольте, Дмитрий Савельевич, — помогите словом…

Шуваев облизнул сухие губы:

— Слышал, у вас состав есть — снаряды внутри покрывать… Проверить бы — как он для пищевого продукта?

— Долго проверять, Дмитрий Савельевич, да и небывало. Попробуем-с…

Шуваев вздохнул:

— Подайте представление… Олово… У германцев, говорят, каждая банка назад идет, в сплав… Будто служба даже имеется — цветной металл собирать…

— Так и у нас бы завести…

Шуваев не ответил, полистал бумаги на столе, пометил что-то, сказал как бы между делом, не поднимая полированной своей головы:

— Сегодня его величество примет господина Челнокова… Вы также назначены к обеду… Придется — и мне… А работы — много…

И вдруг поднял тяжелое лицо, растянул сухие губы несмелой улыбкой:

— Некогда служить государю верой и правдой… Обедать надо…

Евграф Лукич увидел в глазах Шуваева истинную тоску и выбранил себя за всплеск честолюбия: вот же человек тяготится обедать с царем. Ах, Евграф, Евграф!

*

Столовая, где ждал царский обед, была продолговатой, просторной, если не думать, что здесь обедает царь, и все-таки не такой хоромной, как ожидал Евграф Лукич.

Черные стулья с высокими, незатейливо резными спинками стояли вдоль стола, длинного, как для тайной вечери, и стульев этих было дюжины две. Царский стул — такой же, как и прочие, — находился посередке.

Возле двери помещен был овальный стол, уставленный серебряными штофами с водкой, с настойкой, серебряными чарками и закуской на серебряных же тарелках. Царская посуда была походной, металлической, должно быть, чтоб не треснула при обстреле. В другое время Евграф Лукич оценил бы это с усмешкой, теперь же с умилением стоял у этого стола со всеми и самим императором. Закусывать перед обедом полагалось стоя — а ля фуршет. Евграф Лукич отметил, что его величество одного с ним роста. И еще главное, что отметил он, едва царь появился, — обидное, кощунственное сходство с карикатурой, которую подсунул ему сегодня этот мальчишка-княжич. Евграф Лукич покосился из-под опущенных пек на толпящихся вокруг закусочного стола: наливали в чарки, скромно, по малости, тыкали вилками осторожно, как в живое (толстенькие серебряные черенки ножей-вилок были приятны на вес, удобны в руке), жевали кротко, ясно, как причащались. «Обстановка манекен, действительно», — подумал Евграф Лукич и взглянул на остроумца, изрекшего сие изначально. Воейков стоял невиновато, браво, с придворной готовностью на дьявольски умной роже, ладный, атлетический, англезированный спортсмен, главнонаблюдающий за физическим развитием населения Российской Империи. «Должно быть, и он видел эту карикатуру, — вздохнул Евграф Лукич. — Да все они видали. Не такое хранят, не так еще глумятся над этим невзрачным полковником, надевшим зачем-то казачий бешмет».

Царь налил из штофа в чарочку, поставил штоф, взял мелкую тарелку и положил в нее из длинного блюда ломтик ветчины, потом подумал и — выудил дырявой ложкой огурчик из рассола в жбане. Огурчики были нежинские, малосольные, парниковые. Делал все это он с некоторым стеснением, как будто и сам пришел в гости к царю. Выпил чарку, хрустнул огурцом, взятым перстами, положил на тарелку, стал небыстро есть бледную ветчину, держа тарелку на весу. Все вокруг закусывали почтительно. Наконец, царь сказал:

— Прошу, господа…

Челноков оказался как раз напротив государя. Евграф Лукич, человек через пять от Челнокова, сидел чинно, ждал царского слова. Подали консоме — жиденький супец в серебряных чашках. Ели молча, тихо, изредка позвякивая ложками о посуду. Старый Фредерикс поднимал голову на иное звяканье — по-собачьи, по-сторожевому. Государь кушал красиво, аккуратно. Отгрызал белыми зубами от сухарика, едва двигал ртом, спрятанным в нависающих усах, бородка при этом не двигалась, как неживая. Сходство его с карикатурой было поразительным, оно вызывало в душе Евграфа Лукича жалость: знает или нет? Не знает, должно быть…

— А что — москвичи? — негромко спросил царь.

Челноков держал ухо востро, хлебал по малости, ответил тотчас:

— Ваше величество, промышленники древней столицы полны решимости одолеть врага.

Царь кивнул, отодвинул чашку:

— Говорят, Москва успешно исполняет военные заказы…

— Совершенно верно, ваше величество, — строго подтвердил Челноков и вдруг (была не была!) улыбнулся: — Весьма успешно и не без выгоды…

— Это хорошо…

— На шитье солдатских папах, — продолжал подбодренный Челноков, — Москва получила тридцать верст прикрою…

Лик императора был бледен, покоен, должно быть, государь не вникал в слова московского городского головы. Евграф Лукич покосился на Алексеева, на Шуваева — сидели, как каменные. Улыбка оставила Челнокова. Вдруг на лице императора мелькнул интерес. Царь слабо приподнял брови:

— Как это — тридцать верст?

Челноков, выбираясь из неловкости, кинулся пояснять:

— Ваше величество, опыт московских швален велик… Заказ поступил на три миллиона папах — в размере интендантского отпуска сукна (продолжал, стараясь не смотреть на Шуваева). Пятнадцать тысяч сажен — сорок пять тысяч аршин — семьсот двадцать тысяч вершков… Прикраивали пятую часть вершка от папахи… В итоге — тридцать верст…

Смущение Челнокова было велико. Лица Фредерикса, Воейкова, свитских генералов заледенели мстительно. Генерал Алексеев, покровительствовавший Челнокову, повернул голову к царю, сказал негромко, кося на нос:

— Государь, эти тридцать верст свидетельствуют о рачительности москвичей.

И вдруг царь улыбнулся:

— Ловко… А не тесны?

Челноков обрадовался:

— Впору, ваше величество! Впору!

Улыбка царя смыла мстительный хлад с окружающих лиц. Царь сказал Шуваеву, не глядя на него:

— А что, Дмитрий Савельевич, не велик ли интендантский отпуск?

— Нет, государь, не велик, — невесело ответил Шуваев, — не всюду в империи — москвичи. И — слава Богу…

Царь как будто даже повеселел.

Евграф Лукич вдруг поймал себя на том, что истовое верноподданническое чувство, просветлявшее его еще полчаса назад, исчезло. Полковник в бешмете сам лез на обман, веселился этим обманом. Да и жалости к обманываемому Евграф Лукич не испытывал. Папахи! Не папахи это вовсе, царь-государь, не папахи-с! Для папах баранья шкура нужна, а шкуры этой в государстве уж и нет, извели.

Заказ этот, с коего уворовали тридцать верст, был дан на суконные шеломы с шишаком, как у древних богатырей. Патриотские колпаки кроила Москва. И дешево, и сердито. Коли нехватка в чем — одна у нас дорога — в патриотизм…

70

Коршунов возвращался из Могилева в Москву в одном купе с генералом Малышевым.

Генерал был сухонький, маленький, вялый — будто и не военный, а статский, сидел он в плюшевом вагонном кресле, сняв мундир, — в белой сорочке, пузырящейся из-под широких полосатых помочей. Резина прижимала несильные