Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

ряд) французская форма придавала подполковнику вид скорее земгусарский, чем военный. Немалая прямая шашка меж колен, круглая — лукошком— фуражка в руках, шпоры на тяжелых ботфортах никак не добавляли значительности французу, хотя и подчеркивали, что явился он официально.

— Прошу вас, господа, — благодушно шевельнул усами Семен Николаевич.

Поручик Павел Кордин откозырял по-молодому задорно, подполковник Пьо поболтал над головою пальцами: о ля-ля!

Поодаль, возле окна сидел строгий, сухой капитан Понсэ, пожилой, с умнющим лицом — стрижен бобриком, надменные жесткие усики и знающие толк в жизни серые глаза с мешочками. Он корректно наклонил голову.

— Сядьте, поручик, — сказал Павлу Кордину генерал Банков и по-французски подполковнику: — Снаряжательные заводы господина Коршунова, лейтенант-колонель, могут служить примером — каких результатов способна достичь энергия русского предпринимателя, когда ей не мешает бюрократическая волокита…

«Волокита» он сказал по-русски, поискав в памяти французское слово и не найдя. Пьо рассмеялся охотно:

— Уне вольокита, мон женераль! Это слово мы привезем во Францию! Увы (развел руками, оставив на колене фуражку и сдавив палаш), это слово понадобится и и нам!..

Семен Николаевич Банков насупился: опять проговорился! Положил же себе — никаких непатриотических критик, особливо пред иноземцами! Болгарское происхождение генерала не давало ему покоя: до конца ли патриот нового своего отечества? Но француз был и сам не дурак, сталкивался с этой самой «уне вольокита» семь раз на дню.

— Впрочем, — нашелся генерал, — заводам оказывается возможное законное содействие со стороны власти, даже при столь трудных условиях, как создавшаяся во время войны экономическая конъюнктура… Не так ли, поручик?

— Разумеется, экселенс, — с ледяным почтением приподнялся Павел Кордин. Семен Николаевич глянул на него из-под седых бровей, усмехнулся в усы. Поручик ему нравился: должно быть, и молодого человека заботит патриотство.

— Итак, господа, нам предоставлены позиции третьей батареи сорок третьей артбригады Юго-Западного фронта, — официально объявил Семен Николаевич. — Надеюсь, капитан Понсэ найдет в поручике Кордине деятельного коллегу…

…Предстояло испытание хлорпикриновых снарядов, удушающей жидкости в отместку за Ипр. Производство этих снарядов Евграф Лукич Коршунов начал в прошлом декабре на базе реквизированной у немца Беккера красильной фабрики…

— У меня был молодой друг, — сказал француз, не отводя бинокля, — он делал блестящую карьеру…

Павел Кордин всматривался с колокольни в едва заметный желтоватый дым, похожий на ленивую дорожную пыль. Дым этот вскидывался от взрывов, звук доносился приглушенно, заряд был невелик — только распылить содержимое.

Француз отнял от глаз бинокль, задрал голову, посмотрел на тяжелый колокол, висящий над ними:

— Вы думаете — я ненавижу бошей?.. Мой молодой друг пал под Ипром… Он был женат на русской… На Голицыной… Счастье их продолжалось всего четыре месяца…

Внизу, саженях в ста от колокольни подпрыгивали выстрелами пушки подпоручика Луппова. Подпоручик стрелял с перерывами, чтобы господа испытатели могли рассматривать взрывы.

Ветер дул в сторону неприятеля. Желтоватый дым там, за леском, на поляне, пересеченной едва видимой траншеей, вскидывался и тяжело, мутно оседал, расползаясь вширь.

Каждый выстрел пушки долетал до колокольни через секунду, колокол отзывался глубоким, запрятанным, морозящим кожу гудением. Солдат — молодой, конопатый, небольшого роста, в новой фуражке — стоял в нише, как приказано, выставив шест, на котором легко надувался несильным ветром бязевый мешок. Солдат, закусив бритую губу, смотрел на поляну, на которой вспрыгивал желтый дым

— Ваше благородие! — вдруг испуганным шепотом позвал солдат. — Разрешите доложить…

Кордин не ответил, только повернул голову, посмотрел в круглые зеленые глаза и только сейчас отметил, что солдат — рыж.

— Ваше благородие! А ить тута — сквозняк…

— Ну и что?

— Ветер неправильный… Извольте видеть…

Он выставил шест, отведя мешок подальше. Мешок явно поворачивался к колокольне.

Француз не понял разговора, но действия солдата вразумили его вмиг.

— Молодец! — сказал солдату Павел Кордин и, взяв ракетницу, выстрелил в сторону лупповской батареи — отставить стрельбу.

— Теперь вы понимаете, что такое газ? — спросил француз. — Идиотская затея… Без альянса с Богом — ни черта… А Богу, мне кажется, все равно, кого душит это достижение цивилизации…

Француз, постукивая палашом по каменным ступеням, спускался по витой лестнице не торопясь, как будто ветер, поворачивающий в сторону русских позиций, не занимал его. Это было веселое достоинство шевалье д’Артаньяна.

«Неужели не боится смерти?» — подумал Павел Кордин.

— Братец, — приказал он солдату, — ступай-ка бегом на батарею. Ветер переменился — скажи подпоручику. Он знает, что делать.

— Слушьсь! — крикнул солдат и загрохотал сапожищами вниз.

— Как вы думаете, — улыбнулся француз, — он осознает опасность?

— А вы осознаете?

— Разумеется, мой друг… Но этот молодой крестьянин вовсе не виноват в наших с вами затеях.

— Если бы я приказал ему остаться, — сказал Павел Кордин, — он остался бы.

— Не сомневаюсь… Потому-то вы его и отпустили. По другой бы мог и не отпустить.

— Возможно.

— Это потому, что мы с вами — гуманисты. Странное обстоятельство, делающее нас еще большими канальями…

Француз остановился, поднял голову к спускающемуся за ним Павлу Кордину:

— А мы — натуральные канальи… Мы испытываем смерть, предназначенную для других, не думая, что она коснется и нас (пошел дальше, разговаривая). Мой приятель изобрел пулемет, стреляющий в два раза чаще кольта. Мы — техники, сударь, то есть убийцы… Среди нас похаживают честолюбивые палачи, добиваясь признания своих идиотских идей. Поэтому я и спускаюсь медленно и — будь что будет… Впрочем, если вы торопитесь…

— Куда ж мне теперь торопиться! Не желаете ли покурить?

— Это уже — бравада, — сказал француз, и Павел Кордин почувствовал в холодном, сыром полумраке, что капитан улыбается. — Я предпочитаю курить сидя, а здесь нет кресел…

Они прошли еще два витка молча. На третьем француз сказал глухим, стиснутым камнем голосом:

— Когда Луи Шестнадцатый взошел на эшафот, он спросил у палача — какие вести от Лаперуза. Странное состояние перед казнью… Зачем ему понадобился Лаперуз?.. Как вы полагаете, мой друг, что появилось раньше— гильотина или революция? Должно быть, доктор Гильотен почитал себя великим изобретателем. Вроде нас с вами, вы не находите?

Последние ступени ярко освещались солнцем, бившим в небольшую сводчатую дверь. Они вышли, зажмурились. Павел Кордин посмотрел на верхушки вязов. Ему показалось, что листья трепещут западным ветром…

72

Юлия выздоровела.

Профессор Тринклер смотрел на нее сурово — иначе смотреть не умел. Рассматривал, как статую собственного изготовления. Цокал языком, если шрамы казались больше, чем он хотел. На лице — как бы в удлинение глаза, осталась розовая полоска.

Пребывание этой странной больной, — слуга-китаец на посылках, горничная Анюта, присмотревшая среди раненых пехотного ефрейтора и возившаяся с ним больше, чем со своей барышней, длинный поручик (то