Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Коршунов не расспрашивал мальчишку, пытался сам понять. И действительно, люди здесь были — лови момент, а посмотреть со стороны — витрина Мюра и Мерилиза. Остроумен был дворцовый комендант, ничего не скажешь, хоть вороват и жуликоват не в меру даже для своего места.

Сладкое самооплевание российских острословов удручало Евграфа Лукича, стыдно — где едят, там и гадят. Сосет титьку, а сам на ней выводит пальчиком непристойное слово. Всматривался в блудливые чистые личики, причесанные бородки-усики, глаженые мундиры и — не верил. Понимал: одно им дело до России: поесть казенного пирога, попить дарового зелья, подымить царским табаком и поблудословить.

С утра последнего дня Евграф Лукич благодушествовал: можно начинать новое дело и — осталось добыть у генерала Шуваева олова для — старого.

Ротмистр (Евграф Лукич и сам прозвал его моментом) явился со следом на щеке, невеселый какой-то, однако сказал бодро-весело:

— Михаил Васильевич просит вас ждать около пяти часов…

Мальчишка от того, должно быть, что — княжич, позволял себе именовать начальника государева штаба приватно по имени-отчеству. И, чтобы показать значение свое при Высочайшей Ставке, добавил сплетню:

— Старик упрямится, но Михаил Васильевич сломит этого ромали…

«Старик» — барон Фредерикс, Евграф Лукич уже усвоил фамильярности Могилева. Спросил без интереса:

— Что ж он так?

— Нонсенс, Евграф Лукич, — обрадовался разговору княжич, — вообразите: он не желает, чтобы московский голова присутствовал на царском обеде!

Если Челнокову не дадут откушать с царской посуды— москвичи обидятся. Алексеев, должно быть, пересилит министра двора. Обойдется. И еще — чем черт не шутит, пригласят к царскому обеду и его — Евграфа Лукича Коршунова.

Евграф Лукич сидел за кофием, курил сигару, смотрел на княжича добродушно:

— Дрался, что ли, ваше сиятельство?

— Мерзавец! — вдруг вскипел ротмистр. — Я пристрелю его, как собаку!

— Кого же ты так-то?

— Я не хочу даже произносить его имени! Мужлан! Армейский хам! Поручик Суровцев!

— Эк он тебя допек…

Ротмистр резко присел рядом, оглянулся заговорщицки, сказал шепотом:

— Я вам верю, Евграф Лукич… Вы культурный русский промышленник… Вы видите сами, что происходит… Охранка свирепствует… Молодые офицеры задыхаются от лжи, от немецкого засилья, от этого грязного Распутина…

— Ты не спеши, ваше сиятельство, — пустил дым Евграф Лукич, — Вид у тебя здоровый, довольный. Чем же ты задыхаешься? Поддали тебе — это не запудришь. Так медь — пройдет…

— А вы знаете за что?

— Откуда же мне знать?

— Он — секретный сотрудник! Только этим можно объяснить его действия!

— Да что было-то, ваше сиятельство?

Ротмистр вскочил, еще раз оглянулся на дверь:

— Я вам верю… Вот…

Он расстегнул пуговицу, сунул руку за пазуху, извлек сложенную, потертую на сгибах бумагу — обрезок то ли газеты, то ли журнала. Буквы были не русские. Княжич развернул, разгладил на столике. Евграф Лукич увидел рисунок-карикатуру. Кайзер Вильгельм, весьма похожий, и царь Николай, тоже похожий, даже слишком похожий для смеха, стоя на коленях, что-то мерили. Сбоку стоял обезображенный чрезмерным сходством Гришка. Евграф Лукич присмотрелся: кайзер измерял метром длинный снаряд, царь же (Евграф Лукич ахнул) мерил аршином срам Распутина.

Пока Коршунов смотрел, ужасаясь кощунством, стыдом, невозможностью оторваться, ротмистр трещал над ухом:

— Это точно! Это — картина войны! Это отвечает мыслям молодого офицерства! А он — пощечину! Мы будем драться! Я послал ему секундантов! Пора расправиться с этими жандармами, доносителями!..

Евграф Лукич пришел в себя. Взял в кулак зажигалку, крутанул большим пальцем колесико и сунул в огонек непристойный рисунок. Княжич дернулся было спасать, но деловое спокойствие Коршунова остановило его:

— Ты, ваше сиятельство, больше ко мне не ходи… Глуп ты или подл — уж потрудись сам разобраться…

— Позвольте! — вскрикнул ротмистр, вздернув расчесанной боковым пробором головою.

— Жаль, — как бы про себя сказал Евграф Лукич, провожая взглядом буквы и линии, уходящие в звенящую, хрупкую черноту гари. Положил на пепельницу, гарь колыхнулась от звука, — жаль… Русский офицер, честь-то твоя где?.. Ступай…

Нехорошо пошел день для Евграфа Лукича. Вот поди ж ты — ищи крамолу. В чем ее искать, не в себе ли? Что же это за государство, где тычут кукишем в спину миропомазанника Божия, коему присягали? Холопы мы — смешим себя барской незадачливостью, да, разомлев от холопства, барину же на ушко донос. Как не быть жандармерии при такой низости?..

*

Но — быть к пяти часам на месте — Евграф Лукич был. Мало ли как — обломит генерал Алексеев барона или не обломит? То есть будет зван Челноков или не будет?

Могилевские гостиницы были распределены по рангам, чтоб каждый знал, куда кому соваться — с каким рылом в какой ряд. Во «Франции» обретались дворцовые чины и лица, прибывшие к государю с высочайшего ведома, в «Бристоле» проживали союзники, туда свой брат — русак и не совался, в «Тульской» квартировали офицеры и генералы. Коршунов стоял в «Польской», приватно от Челнокова, занимавшего нумера в «Метрополе».

Евграф Лукич извлек «мозера», посмотрел на римские цифры и ощутил суетный интерес: уж очень ему самому, Евграфу Коршунову, желательно отобедать с царем. А зачем Коршунову обедать с государем (Евграф Лукич даже как-то обиделся сам на себя)? Как это — зачем? Надо! Знал — слова не промолвит, замечен не будет, а надо! Надо человеку ощутить на себе взор самодержца, пусть мимолетный, пусть скользнувший, но — надо! Евграф Лукич досадовал на свою кичливую глупость: ну что ему царь? Капиталу прибавит? Уму-разуму научит? Пет же! Так откуда же она, эта суетная, убогая, горделивая страсть — посидеть за столом с миропомазанником? А оттуда все, оттуда, из крови темной, из тайной сути человеческой. И стыдно, и — желательно. Ему-то стыдно, а иным-то, «моментам» этим, и не стыдно. Задушат, замордуют один другого, лишь бы предстать. Ему-то, Коршунову, при капитале, при своей голове и то — ох как хочется, а тем, у кого ничего за душою, кроме нищего чванства, кроме завистливой алчности, кроме бездельного стяжательства, как им с их собачьими глазами? Как — им, с их блудливой неверной преданностью, с трусливой страстью посудачить, потыкать в спину кукишем, продать один другого, да и самого государя, лишь бы — предстать пред августейшие очи? Страшно…

*

Евграф Лукич днем занимался с генералом от инфантерии Шуваевым, главным полевым интендантом, человеком строгим, резким, прямодушным, ни статью, ни обликом, никак не годным в «моменты». Как попал в такие чины — неясно, должно быть, выслужился, да и то сказать, нужно кому-нибудь и дело делать. На самом что ни