Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

какую-то, что ли. Вот тут, за этой дверью, бывает, решается судьба державы. И вдруг — полно тебе, Евграф! Не знаешь, где она решается, что ли? По резон этот не освободил от истового чувства, а лишь удручил.

Работали в штабе, как понял Евграф Лукич, невзрачные офицеры — ни молодые, ни старые — с вечными лицами подьячих. Стараясь не зацепить, шмыгали они по коридору по-мышиному, из двери в дверь, держа в руках папочки, бумаги, телеграфные ленты. Серые лица их — пи радости, ни печали, — одинаковые остановившимся возрастом, недвижным чином, постылым трудом, были неотличимы, что бы кто ни делал — скрипел ли пером, чертил ли карту, семенил ли с кожаным складнем на подпись. Но, как понимал Евграф Лукич, они-то и служили опорою генерала Алексеева.

Остальной военный Могилев представлялся Евграфу Лукичу суетливым средоточием франтоватых молодых людей, важничающих генералов, будто не было войны, а была не то ярмарка, не то биржа самопоказа. Ступали не торопясь, щелкали шпорами, как на маскараде. Чувствовалось одно — не война рядом, а царь-государь.

Михаил Васильевич Алексеев принимал Михаила Васильевича Челнокова с делегацией официально, однако радушно.

Челноков в суконном земгусарском мундире, зеленоватом, с накладными объемистыми карманами, стоя читал послание Московской городской думы — поручила-де поклониться от лица населения первопрестольной столицы доблестной русской армии. Челноков поклонился стоящему у своего стола Алексееву и продолжал читать о том, что Московская городская дума с радостью выслушала сообщение уполномоченного своего по доставке рождественских подарков на позиции, о радушии, с которым было встречено пребывание на фронте его и его товарищей, о твердой уверенности русских войск в победе…

Алексеев слушал дружелюбно, отзывчиво. Евграф Лукич тоже слушал. Подарки подарками, а воевать надо сталью, мясом, хлебом, сукном. Конечно, сердечный привет общественных организаций, подкрепленный варежками и шоколадками, дело не малое, но Евграф Лукич, признавая за городским и земским союзами патриотические заслуги, догадывался, что зван сюда не зря и будет у него с начальником Верховного штаба разговор практический: чем воевать. Частная промышленность подвижнее, проворнее казенной. А уж подарки эти — один патриотизм, одни слезы радости, каковые всегда слезы — хоть смейся, хоть плачь.

Вот они стоят оба-два — Челноков и Коршунов. Знаменитый председатель Союза городов, все про него известно из всех газет, и — не знаемый никем, кроме — кому нужно, промышленник. У Челнокова кирпичные заводики в Мытищах, а у Коршунова? Сколько десятков, а то и сотен Челноковых легко вместится в коршуновском капитале? А принимают Челнокова, и Коршунов при нем, при Челнокове. А почему? Деятель потому что! Когда же в России капитал-то заговорит? Бессловесно, открыто, ощутимым делом, натуральной пользой, без политики, без ошибок, без витийства?

Генерал Алексеев принял Евграфа Лукича назавтра. Он велел генерал-квартирмейстеру Пустовойтенке позвать промышленника приватно, как бы выпить чаю, что ли.

У себя в кабинете начальник государева штаба был сух, деловит. Спрашивал о причинах некондиционности снарядов. Евграф Лукич запасся цифирью — показал, что процент забракованной продукции уменьшается, объяснял меры, доложил о замене оборудования. Не хотел, но сказал о консервативности мастеровых. Присмотрелся к генералу, счел возможным не то в шутку, не то в сокрушение привести пример:

— Прибор такой есть, ваше высокопревосходительство— шарик Бринелля… Полагается им пользоваться… Проверка на твердость металла… Не желают… Говорят— Бринелль, Бринелль… Немец твой Бринелль!

Генерал выслушал хладно, перевел разговор:

— Мы нуждаемся в подвижном составе…

— Тележки пытаемся на Южном заводе…

Генерал заинтересовался:

— Как же? На свой риск?

— Риск невелик, ваше высокопревосходительство: война ли, мир ли, а ездить надо.

— Сколько же вы можете поставить платформ, Евграф Лукич?

— С платформами худо: леса нет… А колеса (нарочно сказал, желая пояснить, что такое тележки), извольте… Впрочем, если прикажете — возможна кооперация, лес найдем…

— Долго?

— Бог даст, сразу же и займусь.

Евграф Лукич ощутил удовлетворение — вот он случай вломиться в непроницаемое царство железных дорог!

Алексеев называл Коршунова по имени-отчеству, как бы приглашая — без чинов. Евграф Лукич выждал приличное время, наконец, сказал:

— Надзору много, Михаил Васильевич. Если бы мои люди с продукцией — франко позиции — меньше бы утечки…

Генерал не то улыбнулся, не то скривился, как от зубной боли:

— Надзору много, Евграф Лукич…

За чаем у генерал-квартирмейстера Михаил Васильевич говорил устало, не чинясь:

— Армия наша — наша фотография… Да это так и должно быть. С такой армией можно только погибать. И вся задача командования — свести эту гибель к возможно. меньшему позору. Россия кончит прахом, оглянется, станет на все свои четыре медвежьи лапы и пойдет ломить… Вот тогда мы узнаем и поймем, какого зверя держали в клетке. Все полетит, все будет разрушено, все самое дорогое и ценное признается вздором… Припомнят тогда вам, Евграф Лукич, и шарик Бринелля…

Бледный ранением или нездоровьем штабс-капитан из квартирмейстерских не понял про шарик, глянул на Коршунова и, покосившись на Пустовойтенку, решился спросить:

— Если этот процесс неотвратим, ваше высокопревосходительство, то не лучше ли теперь же принять меры к спасению. самого дорогого, к меньшему краху хоть наносной нашей культуры?

Михаил Васильевич не глянул на штабс-капитана, будто не было ни его, ни вопроса. Штабс-капитан, судя но вопросу, был социалист. Алексеев помолчал и ответил как бы самому себе:

— Мы бессильны спасти будущее, никакими мерами этого нам не достигнуть. Будущее страшно, а мы должны сидеть сложа руки и только ждать, когда же все начнет валиться. А валиться будет бурно, стихийно…

Усмехнулся, посмотрел не на штабс-капитана — на генерал-квартирмейстера:

— Вы думаете, я не сижу ночами и не думаю хотя бы и моменте демобилизации армии?.. Ведь это же будет дикий поток, которого никто не остановит. Я докладывал об этом несколько раз в общих выражениях; мне говорят, но ничего страшного не произойдет: все так-де будут рады вернуться домой, что ни о каких эксцессах никому и в голову не придет… А между тем по окончании войны у нас не будет ни железных дорог, ни пароходов, ничего — все износили и изгадили своими собственными руками.

Евграф Лукич слушал, думал: зачем звали? Чтоб выговориться? Повторил жалобу:

— Надзору много, ваше высокопревосходительство… Непроизводительных лиц… Промышленник живет не законом — благорасположением…

*

За три дня в Могилеве Евграф Лукич наслушался многого. Говорили здесь, не таясь, об украденных эшелонах, бесстыдстве интендантов, о воровстве полковых касс. Говорили, будто хвастая чужой ловкостью и завидуя, что небогаты своей.

Весельчаки пересказывали словечки дворцового коменданта Воейкова. Приставленный к Евграфу Лукичу чернявый породистый ротмистр из комиссии по квартирному довольствию, княжич какой-то, щелкал по утрам языком, каблуками: