Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Провидением ли ниспослан этот дикий мужик, чьи молитвы доходили до Бога тотчас, едва возгласит? Не Провидением ли ниспослан он оберегать сына — последнего, позднего, смертельно больного?

Что может превысить в женском сердце целителя родного дитяти? А царица была бабой, бабой была царица всея Великия и Белыя и Малыя. И подобно тому, как обыкновенная мать подчиняет своему бешеному чадолюбию все, чем владеет она, императрица, подчиняла Россию.

Царевич любил старца. Видел, должно быть, детским взглядом некоторую несуразность явления его в Царском Челе, видел, должно быть, неприязнь к нему военных, которых тоже любил сильно, детски, зачарованно. И маленькое сердце его рвалось непониманием.

67

Северо-Западный фронт отныне поделен на Северный в на Западный. При чем тут Северный, при чем тут Западный, когда неприятель наступает на Юге? Всякое решение начальства воспринималось со злорадным раздражением: опять не то! Поверхностное, приблизительное знание, слухи, газеты, яростные думские речи, очевидная кровь, калеки, вспышки сыпняка, дороговизна, казнокрадство — все это перемешивалось в бурный хаос без конца и начала, без дна и покрышки, и за все это вина лежала попеременно то на проклятом тевтоне, то на проклятом самодержавии.

Великий князь Николай Николаевич, Верховный Главнокомандующий, радостно воспринятый в прошлом году при назначении его высочайшим повелением, терял популярность, ибо никак не мог сотворить чуда.

Двадцать третьего августа государь осчастливил христолюбивое воинство приказом по армии и флоту:

«Сего числа. Я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий.

С твердою верою в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты родины до конца и не посрамим Земли Русской.

На подлинном Собственного Его Императорского Величества рукою начертано: „Николай“».

Отставленный Верховный Главнокомандующий не был забыт указом:

— …Всемилостивейше повелеваем Нашему Генерал-Адъютанту, Верховному Главнокомандующему, Генералу от кавалерии Его Императорскому Высочеству Великому Князю Николаю Николаевичу быть Наместником Нашим на Кавказе, Главнокомандующим Кавказскою армиею и войсковым наказным атаманом Кавказских казачьих войск, с оставлением Нашим Генерал-Адъютантом.

Для сего пришлось убрать с Кавказа графа Воронцова-Дашкова, назначив состоять при высочайшей особе, чтоб не обижался.

Но еще пришлось, на этот раз уже для дела, назначить начальником государева штаба генерала от инфантерии Михаила Васильевича Алексеева — едва принявшего командование вновь образованным Западным фронтом. На Западный фронт поставлен был генерал Эверт…

*

Армия отступала к Тернополю, оставляя проклятому тевтону Карпаты и Галицию, которую завоевала всего полгода назад. На узловой станции Шенетовка поезд неожиданно загнали в тупик. Военный комендант, старый седоусый штабс-капитан с выкаченными рачьими глазами, должно быть, не понимал, чего требует от него эта молодая особа с земгоровского санитарного поезда. Собственно, понимать было нечего Она требовала того же, чего всегда требовали все начальники всех эшелонов, которых старик перевидал и переслушал предостаточно: пропустить немедленно! В комнате с зарешеченным окном толклись офицеры. Они насмешливо поглядывали на эту энергическую особу.

— Сударыня, — бормотал старик, — извольте… Извольте… Снаряды, патроны, продовольствие, эшелоны… В первую очередь…

Молодой прапорщик — из скороспелых, вчерашний гимназист, должно быть, — а скорее реалист, — крикнул громко, злобно, никому и — всем сразу:

— Госпоже патронессе нужны раненые! Пропустите ее! Чем меньше снарядов доставят на позиции, тем больше будет для нее раненых!

И — резко:

— Барышня! Там отбиваться нечем! Там жрать нечего! Там стрелять некому!

— Тогда какого черта вы торчите здесь, если там некому стрелять? — вскрикнула Юлия.

Вошел почерневший от бессонницы, длинный, как жердь, подполковник, сказал устало:

— Идите в свой поезд…

— Я это расцениваю, — начала было она, но подполковник перебил:

— Да плевать мне, как вы это расцениваете… Идите в поезд… Не до вас…

И, позвав длинной рукою коменданта, вышел. Старик с готовностью засеменил вслед.

— Седьмая армия, наконец, получает подкрепление, — сказал тучноватый капитан, куривший возле окна, — спохватились…

— Вы из седьмой? — спросил его кто-то.

— Из одиннадцатой… Видите — держат…

— Пушечное мясо! — громко сказала Юлия.

— Однако, сударыня, — шагнул к ней ротмистр в фуражке с преувеличенно высокой тульей, — вы смелы!

— Не могу этого сказать о вас!

— Вы не очень любезны, сударыня.

Он улыбался добродушно, снисходительно. К гимнастерке его небрежно был приколот Георгиевский крест.

— Бьюсь об заклад, — продолжал ротмистр, — я имел счастье видеть вас в Москве, в Камергерском, увы, в мирное время. Давали «Николая Ставрогина». С вами была молодая дама, по-видимому, ваша старшая сестра…

Ротмистр льстил: в Художественном театре Юлия была с маман. Она подумала о Наталии Александровне, о Мари, об отце, увидела их в иной реальности и почему-то почувствовала расположение к этому ротмистру.

— Сколько же нам придется здесь стоять? — спросила Юлия, стараясь сгладить резкость.

— Дня три-четыре… Может быть, неделю…

— Что же делать?

— Сударыня, господин прапорщик прав… Да и вы правы, хотя и неосторожны.

Но ротмистр в фуражке с высокой тульей ошибся. Мочью неожиданно поезду дали дорогу, и часа через три он уже стоял на каком-то разъезде верстах в восьми от орудийного гула. Позиции были рядом. Раненые лежали на фурах, на подводах, сидели прямо на балласте, безмолвно, тоскливо дожидаясь погрузки.

Они продрогли, окоченели за ночь. Утро только начиналось, солнце еще не поднялось из-за черных неподвижных беззвучных вагонов. Было тихо, если бы не бессильные стоны и бодрые крики команд да этот далекий канонадный гул.

Раненые, которые могли стоять, покорно ждали, понимая, что их погрузят последними. Санитары несли тяжелые носилки.

Солнце уже поднялось над вагонами, разогревая жаркий день. На разъезде, прямо перед салоном стоял маленький кирпичный домик. Юлия вошла выправлять поездные бумаги.

И вдруг, прошелестев над головами, саженях в ста за поездом с громом вздыбил землю снаряд.

Зазвенели окна. Железнодорожный чиновник прихлопнул зачем-то листок на столе, но тотчас выпрямился:

— Это — шальной… Толстая Берта… Наугад…

Юлия выбежала. Раненые на балласте старались

втиснуться в мелкие камешки, на носилках стонали под тряпьем солдаты:

— В затишек несите, братцы… В затишек… Достанет… Ой, родные… Пресвятая Богородица-

Санитары пригнулись, но несли носилки в вагон.

— Куда же вы, тудыть… Там же ж… Ой… Накроют же!..

Анюта бегала возле носилок, кричала звонко, весело, властно. Уговаривала потерпеть.

Из салона спускалась Проскурина. Юлия вспыхнула и бросилась к ней:

— Что вам здесь нужно?

— Я полагала — вы на месте, — смело сказала Проскурина, — не хватает белья…

— Убирайтесь!

— Как вам угодно, — повернулась Проскурина и пошла вдоль поезда.

Юлия быстро поднялась. Дверь была заперта — Проскуриной удалось открыть только тройниковый замок. Доктор прав. Проскурину нужно убрать. Пусть доктор придумает повод.

Войдя в салон, она услышала только начало страшного, удивляющего, неправдоподобного грома, треска, рева и,