Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Врач снял очки, протер их меховой полою бекеши и, подслеповато глядя в пространство, сказал по-штатски:

— Голубчик… Двух-трех солдат… Мы — с санитарного поезда… Мы, собственно, за провизией…

— Погодите, штабс-капитан, — очень тихо сказал Суровцев, — к вечеру здесь может оказаться неприятель…

— Что поделаешь, голубчик, это наш долг…

— Я все понимаю, — тихо возразил Суровцев, — но дамам — здесь уж — никак… Могли бы их оставить в поезде… Это — опасно…

— Потому мы здесь, — низким, непререкаемым голосом сказала сестра, которую он назвал про себя сфинксом, но которую он тут же переименовал ведьмой.

— Не тревожьтесь, голубчик, не тревожьтесь, — надел очки врач. — У нас — четыре повозки… Мы сможем подобрать, кого успеем…

— Петренко, Челышев! — крикнул Суровцев. — В распоряжение господина штабс-капитана.

Кривой гуцул засуетился, будто ждал с утра появления доктора с сестрами милосердия. Суровцев вышел: сфинкс-ведьма смущала его.

Возле трактира стояли четыре лазаретные повозки о двуконь, лошади были кормленые, свежие — это успокоило Суровцева, ему почему-то представилось, что такая пара успеет вынести эту странную сестру милосердия. Он не любил санитарных патронесс, но нелюбовь эта обернулась неожиданно: ни за что он не желал бы, чтобы с этой надменной особой стряслась беда.

Петренко и Челышев несли из трактира корзины.

— Доктор, — сказал Суровцев, — на перевале — неприятель… Если санитары успели вынести раненых, они недалеко, в двух-трех верстах отсюда…

— Вы прекрасно знаете дорогу, — невесело улыбнулась сфинкс-ведьма, — удивляюсь, почему вы еще здесь, если неприятель так близко!

Суровцев не ответил. Тяжелая тоска сдавила его сердце. Судьба генерала Корнилова угнетала его как болезнь, о которой надо молчать.

Он вернулся в трактир.

*

— Сама великая княгиня, — с испуганным почтением сказал Челышев.

— Почему вы так думаете? — спросил Суровцев.

— Хороша! Царской красоты. Как Василиса Прекрасная…

— Премудрая, — поправил Суровцев и усмехнулся: — Знаете, Челышев, я никак не могу понять — как в вас уживается классическое образование с азиатской дикостью…

— Уживается, — простодушно ответил Челышев, — угощайтесь, господин поручик… Ради Егорьева дня… Растратить деньги русского буржуа — это только справедливо…

— Черт с вами, — сказал Суровцев, беря с деревянной тарелки обрубок черной, как сучок, колбасы…

62

Шестого мая на Иова Многострадального день был непростой: царское рождение. И то, что родился он на свет в такой день, повергало в уныние.

В Москве говорунов не занимать. Евграф Лукич слушал, не удивлялся. Сокрушишься, как же…

Началось царствование это страшной Ходынкой. Две тысячи раздавленных мужиков. Еще и земля на их могилах не примялась, отбыл государь в святой Киев. И что же? На его глазах тонет в Днепре пароход с тремястами невинных людей! Едет в поезде, и при нем умирает князь Лобанов, единственный, может быть, кому верил…

Как не набраться страху — хоть вперед смотри, хоть назад! Желал наследника, упрочить престол. Но Бог дает подряд дочерей. Наконец — сын! И как на растерзание души: больной младенец, смертельно больной.

Японская война. И как расплата за нее — пятый год, кровь и кровь — в Варшаве, на Кавказе, в Одессе, в Киеве, в Вологде, в Москве, в Петербурге, в Кронштадте… И всюду — кровь, своя, русская, нежалеемая, истекающая, неостанавливаемая, будто вся Россия занемогла страшной неизлечимой болезнью наследника! Чем остановить? Каким сильным словом? Каким приворотным зельем?

Окровавленная тень деда бродила по пятам царя. Высшие чины государства, частокол, огораживающий престол, валились под пулями. И наконец дядя — великий князь Сергей Александрович убит — это уж совсем рядом, не следующая ли — в царя?

Пришел Столыпин — сильный человек, взял в руки империю, но и его, на глазах царя, убивают. И кто стрелял? Агент тайной полиции! Не тайная ли полиция правит Россией?

Евграф Лукич слушал эти складные сопоставления, жалел, конечно, государя по-христиански, но, привыкший к делу, размышлял иначе: не пора ли на покой государю? Напуганному, нетвердому, послушному злоумцам и недоступному для здравого смысла?..

Многострадальный Иов, в чей день родился русский царь, обрел все же Божье расположение за все свои страдания. Но не верилось Евграфу Лукичу, что Божья милость ждет императора. Сердцем хотелось, чтоб ждала. Разум же, холодный, купеческий, расчетливый, предсказывал иное: не затворится русская кровь, отворенная этим царствованием…

Что же будет?

Небеса пошучивают над Россией, над ее царем. Вздумал устроить ставку в отбитом у Франца Иосифа Львове. Не надо было. Катится с Карпатских гор голодная, оборванная, задичавшая армия. На кого надеялся? На Гришку или на Кузьму Крючкова? На сказку надеялся? Триста тысяч русских солдат разбиты, уничтожены, пленены. Вот тебе и ставка в городе Львове.

Что же будет? Царская власть, основа России, а ведь — падет! Падет вмиг — от голода, от мятежа, от тайного заговора.

Евграф Лукич гнал эти мысли: промышленник, купец, ему-то что до этого? Без торговли мир не живет. Но уж больно опасны предсказания. Алексей Иванович Путилов говорил Коршунову в этот его питерский наезд: величайшее преступление царизма в том, что не желал он допустить никакого очага политической жизни помимо своей бюрократии.

Речь не новая, думская. Евграф Лукич понимал Путилова: истинно, сигнал к революции дадут обиженные бюрократами адвокаты, гласные, промышленники — запрещенный очаг. Но, зная, чувствуя страну, как чувствуют незаживающую болячку, Евграф Лукич не хуже Путилова понимал, что вслед обиженным явится, в конце концов, Пугачев, Стенька Разин, и там уж будет без торговли, без промышленности.

А как будет? Робел понимать…

*

Галицкий разгром всколыхнул Москву.

На Тверской, на Кузнецком, в Камергерском отчаянные люди разбивали немецкие магазины, грабили открыто, на глазах городовых.

Генерал-губернатор князь Юсупов гневался, но хватать народ не велел. Должно быть, ждал, пока сам по себе сникнет пыл: шутка ли? Доблестное русское войско пленено австрияками, не иначе — измена! Пускай отойдут простые люди, пограбят, утешатся. Даже когда начались крики про Гришку, по немку-царицу, князь велел погодить, ждать.

Евграф Лукич поднялся на Красную площадь из Зарядья, посмотреть, подумать. Храм Василия Блаженного на краю площади упирался белокаменным основанием в глину, в песок, в посад, в мелкие домишки на склоне, чтоб не сползти к Москве-реке. Купола его, засиженные птицами, нечистые, безрадостные, откинулись назад от пропасти. Будто площадь сталкивала с себя животрепещущий храм этот, а он, не чуя вины, упирался, только что не кричал о спасении. Черные птицы кружились над храмом, не садясь.

На Красной площади гудела толпа.

Года еще не прошло с того дня, когда просветленная кремлевским благовестом, очищенная молитвой толпа рыдала, славила царя, подвигала себя на ратный труд.

Не та она была теперь. Года не