Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

сделанное без него, саднило ревностью, великим нетерпением — когда же мой черед города ставить, землю всколыхивать? Неуемная, ненасытная душа была у Евграфа Коршунова.

— Чем немец-то лучше меня? — выпрямился Евграф Лукич. — Что же мне — американство не под силу?!

— Под силу, под силу, — отмахнулся Родзянко.

— Нет, — возразил Коршунов, — не под силу! Барин надо мною сидит! Чего изволите от меня требует! Не ровен час — сечь на конюшню — велит! А я — купец! Промышленник! Капиталист! Вокруг меня семьдесят тысяч человек кормится! Мастеровые! Самый навар человеческий! Пролетарий всех стран! Машину знают! Металл! Электричество!.. Эка невидаль — четыре миллиона пар сапог!.. Да дайте нам, купцам, десять лет своим умом пожить— будет такая Россия — никакому американцу не снилась! А царь — Бог с ним! Пущай себе. Царь купцу не помеха…

Родзянко снова сложил руки на животе — пальцы в пальцы. Евграф Лукич глянул на председателя российского парламента весело, дружелюбно и не сказал, а как бы размечтался:

— Сидел бы батюшка наш царь-государь на златом троне, в сторонке и ноготки бы чистил, светясь миропомазанным ликом! И — не мешался бы, не тяготил бы душу свою… А мы бы уж сами министров принаняли, чтобы трудились, а не чванились… А заворуется — в шею! Как у кузена нашего, в Англии…

Родзянко, должно быть, приравнял это вольнодумие к обыкновенному Коршуновскому острословию, к неприличным его выходкам и сделал вид, что не слышал. Тяжело повел бычьей головою.

Евграф Лукич усмехнулся, подошел к столику, надавил ухо сифона, наточил себе в хрустальный стакан сельтерской, выпил, капля из стакана расползлась по лацкану клетчатого сюртучка. Поставил стакан на хрустальный подносик и — без веселья, без дружелюбия, с горькой обидой сказал:

— Съезд… Ну и где ж теперь сапоги для православного воинства добудет министерия? Аль босиком воевать?

Родзянко выразил было неудовольствие бровями, но Коршунов не дал слова сказать, отмахнулся ручкой:

— На поклон к иноземцу пойдем! Не впервой! И дадут нам господа иноземцы, что им негоже — лапти на аглицкий манер! Во французские боты русского Анику оденете! Лишь бы купцов до гласности не допустить! Ай, народ! Ай, долготерпеливый…

— Евграф Лукич, — повысил голос Родзянко, — Государственная дума, дарованная народу государем императором…

— Дарованная! — перебил Коршунов. — То-то и оно, что — дарованная! Как бы назад не забрал! Эк вам камергерский ключ никак сидеть не дает — впивается в то место! Не дарованная нам Дума нужна, а волею народа установленная!

— Как же вы ее установить изволите волею народа? Речи не новые. Не состоите ли в единомыслии с господином социалистом Чхеидзе?

— А хоть с диаволом! — воскликнул Коршунов, легко перекрестился и присел на стул рядом с Родзянкой. — Вот что, Михал Владимыч, триста тысяч пар сапог я поставлю… Я кого надо и без самодержавия соберу. (Родзянко шевельнул бровями.) Погодите… Я — сам по себе, как патриот… Желая взнести лепту… Патриотам-то еще дозволено ходить самим по себе? Или и их — в загон к Маркову?

Родзянко горестно закачал головою:

— Трагизм… Кто поверит? Горишь желанием помочь, и бескорыстная помощь отвергается без существенных оснований… Я вот спрашиваю себя, Евграф Лукич, может ли война быть выиграна усилием одного правительства? Способно ли оно на это?

Коршунов покосился на Родзянку снисходительно, ничего не ответил, встал, подошел к столику, открыл крышку сигарного ящичка, выбрал «Гавану», рассмотрел ее досконально, взял щипчики, отсек кончик над хрустальной пепельницей, поднял тяжелую бензиновую зажигалку — в виде орудия — мортиры, — взвесил на руке, кресанул большим пальцем колесико, раскурил сигару.

Родзянко шевельнул ноздрями, чувствуя успокоительный запах заокеанского табака.

Коршунов набрал дыма и, выпячивая нижнюю губу, выпустил его в далекий лепной потолок:

— У нас, чтобы пользу отечеству совершить, надо первым делом обмануть министерию… Иначе нельзя.

Он подошел к окну и глянул на Исаакия, будто оценивая, чистое ли злато на куполе его. Оценил, подумал и, не оборачиваясь к Родзянке, сказал:

— Православие, самодержавие… Четыре миллиона пар солдатских сапог… Тьфу! Нельзя — революция получится…

И, резко повернувшись на каблучках, добавил, сощурившись:

— А ведь получится, Михал Владимыч! Помяните мое слово!

Сигара в руке его тлела толстым серым густым пеплом…

Пятнадцатый год

58

Сергей Суровцев выпущен был поручиком досрочно, по настойчивым своим рапортам.

Находиться в тылу, даже в Академии Главного штаба, было невыносимо, когда шла война.

Десятого января он явился на Литейный, взбежал по размашистой пологой, кругом идущей лестнице на третий этаж и, замирая сердцем, надавил кнопку электрического звонка.

Дверь открыла не горничная Мавра, а сама Сонечка, открыла враз, будто нетерпеливо ждала за дверью.

Она была в темном платье взрослой, совсем взрослой дамы, в платье с большим вырезом, в котором слегка давали о себе знать тоненькие ключицы. Пушистая песцовая горжетка накинута была широко, на плечики, не прикрывая выреза платья. Смугловатое Сонечкино лицо показалось бледным, приоткрытые ожиданием, испугом, неведеньем, радостью губы чернели на бледном лице. Черные глаза, светились все тем же испугом и неведеньем, смотрели умоляюще.

— Со-неч-ка! — простонал Суровцев и, не владея собой, холодный, с мороза в шинели, закутанный башлыком, из-под которого по плечам высовывались золотые погоны, обнял ее.

Они стояли в прихожей молча. Сонечка иногда поднимала голову, смотрела в лицо и снова прижималась щекою к сукну, к холодной пуговице, которая заметно теплела.

— К-ха, — услышали они оба и пришли в себя, ощути действительность.

Статский советник Лев Ильич Малышев стоял в открытой двери своего кабинета — сероусый, с черными бровями и досадной лысиной, никак не идущей ни к усам, ни к бровям.

— Папа! — вскрикнула Сонечка и бросилась к нему.

Лев Ильич похлопал дочку по спине (по пушистому меху горжетки) и крикнул:

— Мавра!

Мавра выскочила вмиг — костистая, длиннорукая, в куцем передничке, всплеснула руками:

— Ой, батюшки! Сергей Михайлович, красавец наш, бравый офицер, а я-то! Ай, негодница!

И — распутывать башлык, расстегивать шинель, как раздевают малышей.

— Ну, — отстранил Сонечку статский советник, — вырвался на поле брани?

Сергей Суровцев, раздетый Маврой, щелкнул шпорами, кивнул, ткнувшись подбородком в горло, объявил:

— Поручик Суровцев, к вашим услугам.

— Ну, красавец, — любовался Лев Ильич, — ну хорош! Ну, шельмец!

И развел руки — челомкаться.

— Софья! Мавра! Ах ты, Боже мой! Что же мы стоим? Мавра! Водочки нам с господином поручиком! Пожалуйте в кабинет, ваше благородие! Ну — вылитый ты Михаил! Ах, не дожил… Софья! Вылитый полковник Суровцев! А! (Махнул рукой.) Откуда тебе знать! Мавра! Где барыня?

— Барыня с утра…

— Да знаю я, знаю! Софья! Ступай к себе!

— Папа, я