Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

звук разрыва. Токари стачивали стружку с шестидюймовых стаканов, небритые, мрачные, будто вскочили не отоспавшись, спохватились и — сразу — к резцам. Стружка тяжелая, вороненая завивалась рваными спиралями, заваливала торцовый пол цеха, торчала из ящиков.

На тяжелой ручной тележке по малым рельсам катили в цех заготовки из литейного, из разливки.

В цех вошел новенький подпоручик, приемщик Главного артиллерийского управления.

Павел Кордин узнал в подпоручике тамбовского помещика товарища Мишеля, однако виду не подал, ждал.

Но ждать пришлось недолго.

Приемщик артиллерийского управления товарищ Мишель бросился к нему, едва увидел:

— Вы здесь, коллега! Боже мой! Вы — здесь…

— А где же мне быть? — улыбнулся Павел.

— Да-да-да… Разумеется… Как вы тогда были правы!

— Рад вас видеть, Михаил Александрович (Кордин одобрительно осмотрел его новую гимнастерку, чистенькие погоны), позвольте спросить — довелось ли вам встретиться с Плехановым?

— К черту! — вдруг закричал товарищ Мишель. — К черту! Мы расстались с братом еще в Вене!.. А где актер? Ну да — конечно, он теперь — враг… Он теперь — там… Может быть, и он повинен в этой страшной развязке…

— Не думаю, — улыбался Павел Кордин, — Адамский ведь — поляк, славянин.

— Оставьте, мой друг! Поляки ненадежны! Они готовы служить цезарю, кайзеру, но только — не царю!

Подпоручик товарищ Мишель, несмотря на свою новенькую гимнастерку, кавалерийские галифе и вычищенные, как маслины, сапоги, остался все-таки все тем же нервным издерганным юношей, каким был два года назад, когда, обуреваемый высоким долгом революционера, ринулся вместе со своим братом товарищем Вольдемаром в Европу искать великого Плеханова.

— А где Владимир Александрович? — спросил Павел Кордин, не желая углубляться в польскую проблему.

— Не спрашивайте меня о нем! — доверительно округлил голубые глаза товарищ Мишель. — У меня нет больше брата! Он — умер!

Павел Кордин безошибочно определил по тону, что товарищ Вольдемар жив и невредим.

— Он — что же, — осторожно спросил Кордин, — остался там? Он — интернирован?

— Хуже! Он перешел на сторону тевтонов! О, позор!.. Павел Михайлович, разумеется, это — антр ну, пермэтэ муа… Шестьсот лет дворянства! Шестьсот лет! О, позор! Какое счастье, что отца нет в живых!.. Вы знаете, я только теперь понял причину смерти матушки нашей (товарищ Мишель широко перекрестился), она ведь умерла… О, провидение!

— Будет вам, — прикоснулся к локтю подпоручика Павел Кордин, — откуда вам известно, что Владимир Александрович перешел к германцам? Полагаю — это ваше воображение…

— Он — в Женеве! — воскликнул подпоручик. — Мне доподлинно известно — он интернационалист! Они требовали поражения русской армии!

— Ну и пусть их, — примирительно улыбнулся Павел Кордин. — Чего же вы испугались?

— Всего! — воскликнул подпоручик. — Теперь все против России! Все! Я не верю французам, они — легкомысленны, я не верю британцам, они — коварны! Против нас теперь весь мир! Американцы сидят и ждут, когда начнется дележка шкуры русского медведя!..

— Ну, я думаю, до шкуры еще далеко…

— Нет, не далеко… Простите меня, вы слишком увлечены всем этим (товарищ Мишель неопределенно показал руками на цех, на штабель снарядных стаканов), вы слишком, как бы вам сказать, увлечены мелочами…

Павел Кордин тоже посмотрел на снарядный штабель. Стаканы были помечены мелом риской, минусом.

На штабеле, прикрывая верхний ряд, лежала ветошь — куча ситцевых обрезков, синих в горошек, но подпачканных маслянистой грязцою. Павел Кордин выдернул тряпицу, зачем-то протер схваченный первыми пятнами ржавчины бок стакана и сказал:

— Некондиционные… Мы были бы вам признательны, Михаил Александрович, если бы вы со своей стороны подтвердили нашу нужду в оборудовании… Евграф Лукич снесся с генералом Чаплиным… И если вы, как теперь говорят, подтолкнете…

— Что вам нужно? — с детской высокомерной неохотою спросил подпоручик.

Павел Кордин оживился:

— Пойдемте-ка…

Подпоручик тоже выдернул из кучи обрезок ситца и тоже протер стакан, посмотрел на тряпицу и вдруг улыбнулся язвительной беспомощной улыбкой:

— Вы верите в манифест к полякам?

— В какой манифест?! — не понял Павел Кордин.

— Вы даже не знаете об этом манифесте? — с желчным ликованием вскричал подпоручик.

— Признаться, не знаю… То есть я не вижу газет… Мы понимаете, Михаил Александрович, инструментальный цех оказался совершенно неподготовленным к этому заказу… Я ломаю голову над способом заточки резцов… Бабки в станках оказались…

— Оставьте этот вздор! — бросил тряпицу на штабель подпоручик. — Вот вам прямое доказательство: вы, даже вы, образованный, мыслящий человек, не задумывались над этим манифестом! Вы даже не знаете о нем! Почему его подписал великий князь, а не государь?!

— Ну и почему?

Подпоручик потянулся к уху Павла Кордина, для чего ему пришлось приподняться на носки. Павел Кордин опустил голову, приблизив ухо.

— Это — пробный шар, — зашептал подпоручик, — это в самом начале неверие в поляков! Утренняя заря… Знамение креста… Символ страданий и воскрешения народов… Поляки изменят! Поляки не могут не изменить! Потому-то государь и не подписал! Великий князь может ошибиться в своих надеждах, государь — никогда!

— Погодите, — выпрямился Павел Кордин и стал вытирать руки ветошью, — кому изменят поляки? Мне кажется, они изменят тому, кто станет их держать силой. Если великий князь обещал им независимую Жечь Посполиту, они, пожалуй…

— Оставьте! — отшатнулся подпоручик. — Как можно это обещать?

— А! — рассмеялся Павел Кордин. — Стало быть, им некому изменять! Однако мы заболтались, Михаил Александрович. Пойдемте-ка лучше. Мы покрываем стаканы по методу инженера Яглинга. Его состав предохраняет мелинит от соприкосновения с металлом не хуже известных лаков, но он, представьте себе, значительно дешевле!

— Вы что? — нехотя спросил подпоручик. — Опробовали этот состав?

— Разумеется.

— А ГАУ знает об этом?

— Но вы же знаете, сколько времени потребуется на переписку! Достаточно, если ГАУ обратит внимание на наше оборудование…

— Я высоко ценю вашу увлеченность процессом изготовления шестидюймовых снарядов, — медленно сказал подпоручик, как чужому.

— Вы оказываете мне честь, — учтиво ответил Павел Кордин, чувствуя, как трудно товарищу Мишелю быть официальным и как ему хочется говорить о чем угодно, только не о снарядах, принимать которые он, собственно, прибыл на завод. Товарищ Мишель был снедаем желанием рисовать всеобщую картину битвы, воображать ее перспективы и искать в истории предсказания ошибок и промахов великого князя и его генералов.

— А Артамонов! — вскричал подпоручик. — Хорош! Как он мог оголить левый фланг! (И снова потянулся к уху Павла Кордина.) Молодые офицеры Главного артиллерийского управления убеждены: Ренненкампф — изменник!

Павел Кордин усмехнулся:

— Вы докладывали об этом генералу Кузьмину-Караваеву?

— Шутить изволите? — мрачно спросил товарищ Мишель. — Напрасно. Разве вы не знаете, что генерал Сухомлинов принадлежит к немецкой партии?

— Мало ли кто к какой партии принадлежит? — насторожился Павел Кордин. — Мы ведь с вами — социал-демократы, и это не мешает нам…