Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— С нами… Что же ты — водку с нами трескать станешь? Видел, Сергей Михайлович? Молодые барышни, а? С утра — водку! Вот времена пошли! Куда же тебя назначили?

*

Святки кончились, можно было браковенчаться.

Они были посватаны с детства, с семейных шуток. Сергею казалось — он помнит Сонечку новорожденную, на крестинах. Лев Ильич поддерживал эту выдумку, потому что любил Сережку. Сережка не был на крестинах: в те дни он болел скарлатиной — еле выходили…

Суровцевы были военными из рода в род, со времен царя Петра Великого.

На японской войне маменька Сергея, Евдокия Филипповна, находилась при супруге своем, полковнике Михаиле Ивановиче. Мальчика они оставили под присмотром Малышевых. Он воспитывался в кадетском корпусе на Васильевском острове.

Сонечке Малышевой исполнилось девять лет, а Сергею четырнадцать, когда Евдокия Филипповна перевезла через всю империю скорбный груз — гроб полковника Суровцева, убитого в деле под Порт-Артуром. Гроб был запаян. Сонечка никак не могла вообразить, что там, в черном длинном ящике — дядя Миша. Она боялась ящика и прижималась к Сереже, который стоял каменно, вытянуто и гладил ее по голове.

С того дня, с десятого января пятого года, никто уже не подшучивал над ними «жених и невеста», потому что девочка обнимала отрока, как взрослая женщина, ищущая защиты от беды только в нем и больше ни в ком.

И вот счастье — повенчать перед позициями, благословить на любовь и совет.

Маменька, Евдокия Филипповна, благословляя, сказала зардевшейся Сонечке:

— Мальчика роди… Мальчика… Суровцевым мальчик нужен… Чтоб служить… Родишь — вот эти сережки тебе отдам… Они — стародавние…

Свадьба была веселая и тревожная. Лев Ильич прослезился спьяну; теща, Елена Петровна, смеялась, утирая мужу счастливые слезы…

— Ждем с победою новобрачного! К семейному очагу!

Маменька поднесла Сергею в добрый путь только что отпечатанную новую Библию и написала на первой странице: «Не умрешь, но духом оживешь. От мамы».

59

Арест большевистских депутатов Думы, ссылка их в Сибирь насторожили Евграфа Лукича. Разумеется, если девчонка вздумает социал-демократствовать и будет схвачена — Евграф Лукич уж как-нибудь вызволит ее. Однако, полагал он, спокойнее было бы не допускать до крайности, занять делом важным, нешуточным, ответственным.

Евграф Лукич не мог уразуметь социал-демократской истины: сначала-де свалить власть, а потом уже заниматься житейскими делами. По Юдифи выходило, что пахать-сеять тщетно, покуда над всем — самодержавие. Детский забавный вздор этот удручал Коршунова: уж больно был заманчив для российского бездельника. Вздор сей осенял благословением громогласное российское ленивство, вековую веру в чудеса.

Дух народный, восставший на тевтона, был, по разумению Евграфа Лукича, делом важным, по крайней мере в начале войны, когда обнаружилось, что — ни сапог, ни снарядов на святой Руси. Дух сей, раздуваемый патриотским кликушеством, надо было бы поддерживать. Был он все той же верою в чудо. Хотел верить русский человек в казачью пику, на которую славный Кузьма Крючков принимал дюжину австрияков за раз. Дух, отделенный от естества, от сути бытия, от истинной жизни, увлекал не одни ребячьи головы простых людей, увлекал он людей опытных, дельных, увлекал он и самого Евграфа Лукича.

Дух народный был силою великою именно потому, что был бездумен. Но когда потекут в тыл калеки, когда пропадут на поле брани безвестные герои, когда вломится смерть — дух иссякнет. Это Евграф Лукич чувствовал нутром. И что тогда? Вера в чудо неизбывна в русском человеке. И как знать, не кинется ли он куда полегче — за социал-демократами, звавшими в Думе к поражению России?

Вся российская социал-демократия сосредоточилась для Коршунова на девчонке. Занять бы социал-демократию истинным делом, отвадить от крикливого безделья, ткнуть воспаленные вздором глаза не в чудо, а в суть жизни.

Давняя ревность Евграфа Лукича к железным дорогам, в которые никак не удавалось ему вломиться, нашла вдруг свое выражение: купил девчонке санитарный поезд.

Поезд этот (девять вагонов) удовлетворял Евграфа Лукича по всем статьям. И была среди них статья немаловажная, честолюбивая, ставящая Евграфа Коршунова в единый ряд с царским домом, которому он как бы утирал нос: среди поездов под знаком августейших владелиц будет ходить и санитарный поезд мадемуазель Берг. И еще удовлетворял свое честолюбие Евграф Лукич тем, что оборудование поезда, говорили, как бы не превосходило новшествами иные поезда.

Вот так и надо укрощать самодержавие, думал Евграф Лукич — не криками в Таврическом, не прокламациями на фабриках, не бомбами в сановных пустодумов, и единым делом, истинным милосердием для малых сих, которым судьбою предназначено верить в чудеса, истекая всамделишной кровью.

А пока — ни сапог, ни снарядов на Руси, вот она и вся политика. И пока сатанятся левые-правые, пока решают, как быть с самодержавием-православием — надо воевать.

Евграф Лукич сдержал слово, данное Родзянке: поманил к январю обещанные сапоги, разместив заказ по малым мастерским.

Родзянко сокрушался — может ли Россия выиграть войну одними усилиями правительства? Евграф Лукич переводил сокрушение это на простой язык: может ли народ победить одним начальством? И выходило — не может.

Коршунов делал снарядные стаканы на своем Южном заводе. Он понимал, что врозь работать на войну никак нельзя, нужно объединяться, кооперироваться, прибирая к рукам мелкие производства, вводя единую технологию, единый образец, чтобы — скорее, лучше, больше.

Французские союзники предложили образец.

В середине января в Петроград прибыл лейтенант-колонель Пьо с миссией военных знатоков. Великий князь Сергей Михайлович все никак не находил времени принять их. А пока они слонялись без дела, кое-кто уже стал поговаривать: зачем прибыли? Не по их ли иноземной милости Россия оказалась не готовой к войне? Но великий князь принял подполковника, и сразу сделалось легче: патриоты стали давать наперебой обеды в честь верных друзей по оружию.

Но Евграф Лукич застольным патриотизмом не страдал. Он был человек дела. И дело назревало серьезное: московские промышленники объединялись в особенную организацию, чтобы осуществлять на своих заводах французский образец. Во главу этой организации назначен был начальник Брянского арсенала генерал-майор Семен Николаевич Банков, болгарин, герой давно позабытой Шипки. Он еще до войны не давал покоя Главному артиллерийскому управлению, торопя своими рапортами налаживать достойное военное производство. Но до войны было как до войны: уж не учит ли беглый братушка Главный штаб? Уж не хочет ли показать, что он больший патриот, чем русские люди?

И вот — пожалуйте, господин болгарин, покажите на деле, какой вы патриот нового своего отечества! Тем более— старое ваше отечество находится в состоянии войны с Российской империей.