Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Послюнявив кончик карандаша, Лавр Георгиевич приложил нераспечатанный пакет к рожку седла, расписался на пакете и протянул Суровцеву:

— Поручик… Приказываю… Любым способом вернитесь к Николаю Семеновичу и доложите: генерал Корнилов без нужды в плен не сдается… Но губить дивизию не станет… Это вам доказательство, что вы выполнили приказ… Ступайте… Храни вас Бог!

И — перекрестил.

*

— Неужели в плен, ваше благородие? — бормотал Петренко, пробираясь вслед за Суровцевым. — Могли же проскочить…

Суровцев молчал.

— Дошлые какие, — бормотал Петренко, — ежели, значить, сцапают — пакет надо сничтожить… Стало — шо был у них — не докажешь… Надо, значиться, шоб не сцапали…

Суровцев усмехнулся. Петренковское хитроумие поставило загадку: зачем понадобилось Корнилову вернуть нераспечатанный приказ?

Они шли наугад, не зная, где находятся. Суровцев старался держаться востока — так, чтобы замшелые бока стволов оставались справа.

— Видишь, Афанасий Иванович, приказы надо выполнять, — сказал Суровцев.

— Пофартило, ваше благородие, а могло — не пофартить… Стало — Егорьев день… Пофартило…

61

Униатское село скучилось на невысоком лесистом склоне, в распадке под селом сочилась меж валунов и голышей мелкая горная речонка. Деревянная униатская церковь высилась над селом, с четырехугольной колокольни ее ударял негромкий колокол — должно быть, по причине Егорьева дня. В селе было уютно, мирно, и несуразно выглядели в нем солдаты, бродящие по площади перед церковью.

Площадь эта занята была гомонливым базаром. Галицийские бабы, по-монашески повязанные цветастыми платками, торговали с возов снедью — вареными курами, салом, припудренным красным перцем, серым пеклеванным хлебом. Хлебная корка отливала запекшейся рыжей глазурью, поперек небольших паляниц тянулся подгоревший тестяной шнурочек в два витка.

Небритые белоглазые солдаты в измазанных, изорванных шинелях, в обмотках при разлапистых нерусских башмаках, голодно толклись возле возов — торговались, выпрашивали, считали копейки, тут же жевали добытую пищу. Винтовки были не у всех, а у кого были — висели за спиною, громоздясь над тощими заплечными мешками.

Справа от церкви под черной дранчатой крышей, поддерживаемой резными столбами, находился трактир. Дверь трактира, снятая с нетель, стояла впритык к рубленой стене рядом с проемом — входи, кто хочет. Служил в трактире сам хозяин — кривой вислоусый гуцул, черный, как жук, и такой же проворливый. На хозяине была черная лакированная шляпа и затертый бараний жилет, вышитый цветами, но вышивка давно повыдергалась, торча узелками цветных ниток.

В углу трактира, за широкой печью, выложенной изразцами, висел образ Матери Божьей, однако не с младенцем, не иконою в окладе, а портретом в семейной червой рамочке под стеклом и без лампадки. Портрет был как бы мирской, не на дереве, на бумаге. Некрепкие литографские краски на нем позеленели.

А под сим непривычным образом, сидя за торцом пропито некрашеного стола, сын саратовского миллионера вольноопределяющийся Челышев угощал вольноопределяющегося Луппова ради нечаянной встречи, ради Егорьева дня. Васька Челышев лопался от денег, от случая услужить, от счастья, что выбрался живым. Голова его кучерявая, золотисто-белая, клоком кудели светилась в yглу. Солдаты, ткнувшиеся было в трактир, поглядывали ив стол, сглатывая голодную слюну — вроде бы и свой брат солдат, да не свой все же, завтрашний господин офицер, благородие… Но Челышев, видя такую несмелость, взмахивал ручкой:

— Господа! Прошу без чинов!.. Присаживайтесь, чем Бог послал!..

Солдаты, кто посмелее, принимали чарку с поклоном:

— Дай Бог здоровья, господин вольнопер!

И норовили заглотать поболее, пока дают.

Офицеров в трактире не было.

Поручик Суровцев, пробираясь через площадь, не ждал дисциплины, да и смешно бы было ждать ее. Солдаты эти походили больше на беженцев с ружьями. Занятые пропитанием, они не больно чинились с господином офицером. Суровцев делал вид, что не замечает вольностей. Однако, войдя в трактир, во влажный дух растревоженной пищи, перегара, махорочного дыма, Суровцев удивился — солдаты замечали его, привставали, норовя стать во фрунт. Должно быть, дисциплина — не площадное дело, для нее необходимо ограниченное пространство — казарма ли, окоп, трактир…

Челышев узнал Суровцева, вскочил, по-пьяному полез к нему через лавку, радостно пучась светлыми детскими глазами.

— Господин поручик! Просим…

— Не суетитесь, вольноопределяющийся, — поморщился Суровцев.

— Господин поручик! От души… Ради Егорьева дня!

Суровцев усмехнулся:

— Знаете, Челышев, я никогда не видел вас пьяным. Вам нейдет… Что за охота — купечествовать…

— А мы и есть купцы! — задрал улыбающуюся до ушей физиономию Челышев.

— Ну — будет вам…

Челышев вмиг переменился, спросил очень тихо:

— Сергей Михайлович, неужели сдался генерал Корнилов?

Суровцев вздрогнул:

— Откуда вам это известно?

— Здесь много солдат из сорок восьмой… Вот — извольте, представлю — приятель мой, вольноопределяющийся Луппов, артиллерист…

Небольшой сухонький Луппов привстал — руки по шву. Суровцев кивнул, присел рядом, перешагнув через лавку:

— Что с бригадой Шульмана?

— Нет бригады, — тихо сказал Луппов, — тридцать шесть орудий… Снаряд — в ящики… Клочья лошадей…

Между ним и Суровцевым лежал на лавке грязный мешок, топырящийся тяжелыми закраинами металла.

— Что это у вас?

— Замок орудия.

— Вы не знаете о Корнилове?

Суровцев не ответил. Он не знал, почитать ли военной тайною странное поведение генерала Корнилова. По уставу ли поступил Лавр Георгиевич…

Петренко, зная службу, присел к краешку стола, бочком.

— Фон Макензен разбил фон Шульмана, — ехидно улыбнулся Челышев.

— Петренко, — сказал Суровцев, будто не слыхал опасного ехидства, — что там у нас в гаманце?

Челышев округлил глаза:

— Окажите честь, Сергей Михайлович! Папаша как раз раскошелился третьего дня…

— Я пока еще на жалованье, господин вольноопределяющийся…

— Господин поручик, — совершенно трезво произнес Челышев, — было бы справедливо потратить деньги русского буржуа хотя бы в отместку за этот разгром.

Суровцев улыбнулся:

— Вы, я вижу, социалист?.. Петренко, скажи, чтобы чего-нибудь принесли… И спроси у хозяина пару лошадей… Расписку дадим…

Петренко смутился:

— Ваше благородие… Гаманец — в переметной…

— Куда же ты смотрел?

— Виноват, ваше благородие… Придется купцов разорить…

Суровцев встал.

В трактир одна за другой, как белые лебедицы, вошли три сестры милосердия, а за ними военный врач в небольших очках Сестры милосердия были молоды, но одна из них (она вошла второй) поразила Суровцева. Белый плат с крестиком прикрывал лоб, подрезал подбородок, отчего смуглое лицо отсвечивало тревожной бронзой. Черные брови, сдвинутые к переносью, взлетали над косоватыми темными глазами, расставленными широко по-заячьи, под небольшим носом алели пухловатые губы со слегка приподнятыми уголками. Белый плат, как накидка, падал на неширокие плечи, и сходство его с головным убором египетского сфинкса придавало загадочности непроницаемому лику. Руки сестра держала под накидкой, смиренно сложив на груди.

«Сфинкс», — подумал Суровцев, немедленно шагнул к вошедшим и, стараясь смотреть мимо дам, спросил у военного врача:

— Чем