Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Будет вам врать, батюшка… Явились, так уж садитесь… Господа, я имею честь знать отца Геннадия с детства…

— Ах ты ж, шельмец, — добродушно сказал священник, — ты когда ж переведен в полк-то? Не знал я, не знал, что Ивана Яковлевича сынок впадает в столь вредное безрассудство… Подвиньтесь, господа… Согрешу с паствою, аки Моисей, и не увижу земли обетованной…

Отец Геннадий кинул крест на цепочке за спину и сел на освобожденный прапорщиком табурет. Веничка взял другой, вдвигая его между отцом Геннадием и поручиком Суровцевым.

— Страшно, дети, — сказал отец Геннадий, высовывая из широких рукавов (тряхнув их над столом) руки с белыми, тонкими перстами, — страшно…

— Да будет вам, — сказал прапорщик, садясь, — все вы испортили… У нас уж и настроения того нет…

— Настроение — от Бога, сыне… Все от Бога… Мне поганец один донес — не ваш ли денщик, штабс-капитан Рыкачев? — будто духов тут вызывают. И бумагу предъявил (кивнул на стол). Жечь надо антихристовы чертежи, жечь… Я на поганца епитимью наложил — сорок поклонов челом об пол…

Штабс-капитан Рыкачев рассмеялся.

— То-то он у меня по утрам землю башкою долбит!

— Нехорошо, сыне, — строго сказал священник, — молитва… Да-с… Ну те-с… Блюдце у вас тяжелое… Иного нет?

— Да вы что?! — удивился подполковник Мальцев. — Святой отец!

— А вы донесите на меня в консисторию, — тихо сказал отец Геннадий, — в Святейший Синод. Там ужотко Гришка разберется, как быть со мною — расстричь или в святые канонизировать… Умному человеку теперь беда на Святой Руси.

— Отец Геннадий! Да вы — социалист! — все смеялся штабс-капитан Рыкачев.

— Ладно, — приказал священник, — мелете вздор… Нечистая сила к кому липнет? К служителю церкви! Сокрушить, принять под свою мерзость, обезлюдить Тело Христово… А мы ее — обманем! Она нам выложится, чтобы увлечь, а мы ей накося! (Ткнул кукишем в пол.) Выслушать выслушаем, а поддаться не поддадимся… Спокойнее, господа… Притушите лампу…

Подполковник Мальцев, почитавший себя медиумом, взревновал к святому отцу, но вмиг уяснил, что, возможно, нечистая сила покорится отцу Геннадию с большим проворством.

Блюдце (переменное) недвижно, каменно лежало посреди большого листа, пальцы отца Геннадия, Венички, поручика Суровцева, штабс-капитана Рыкачева и подполковника Мальцева невидимо подрагивали над ним, едва касаясь холодного (но теплеющего, как показалось всем) фаянса.

Вызывали дух простреленного навылет в недавнем деле генерал-майора Степновского. Генерал был ярок, криклив, храбр до безумия. Он больше других запомнился молодым офицерам.

Блюдце не двигалось.

Суровцев, потерявший себя после смерти Сонечки, стал исподволь, против воли, верить в предначертания. Он не берегся, вызывался в самый ад, вымаливал у Бога смерти, чтобы скорее, скорее увидеть ее, Сонечку, с которой он был всего три дня и три ночи. Он понимал разумом, что там, где сейчас Сонечка, нет ничего земного, там все иное, а какое, он не хотел думать. Он был молод. Тогда, в последнюю их ночь, он утомил ее, и она заснула, а он не спал, смотрел на нее, видел ее в темноте, умирал от желания и не смел разбудить ее, потому что любил больше себя. И, думая о том, чтобы скорее, скорее перебраться к ней, к Сонечке, он видел ее спящую и себя, не смеющего ее разбудить. Это было кощунство, он понимал. Он мучался этим кощунством и думал — исповедаться отцу Геннадию, чтобы облегчить душу. Но даже исповедь Суровцев отвергал, чтобы никто, даже сам Господь Бог ничего не услыхал ушами полкового попа. Иногда Суровцев просветлялся страшной догадкою: не бережет ли его Господь, чтобы до конца измучился он страшным грехом, коим виноват перед Сонечкой. И он просматривал свою жизнь, выискивая этот смертный грех.

Может быть, не надо было жениться до конца войны? Но они все говорили — надо, надо! И Сонечка! Ты же любишь меня? О Господи! Неужели грех его в слабости, в том, что не устоял? Но перед кем не устоял? Перед Сонечкою же! Перед Сонечкой! Он мучался этим грехом, принимая его, как вдруг вспыхнул в нем истинный грех, когда увидел он щеголеватого прапорщика, недавнего вольноопределяющегося Челышева. Челышев появился в землянке весело, хамски весело, как появляется всякий очень богатый и не очень умный человек. И Сергей Суровцев понял свой неискупаемый грех перед Сонечкой: тогда, после сдачи в плен генерала Корнилова, он сидел в харчевне с этим Челышевым, и в харчевню вошли сестры милосердия с военным врачом. И одна из них поразила Суровцева. Он назвал ее сфинкс-ведьмой и ни за что на свете не захотел, чтобы с нею что-нибудь стряслось. Он думал о ней долго и думал не так, как о Сонечке, а как-то иначе — преклоняясь, сам не понимая почему. Грех! Истинный грех, за который Господь Бог карает его…

Блюдце с нарисованной стрелкой ходило по столу. Суровцева толкали:

— Держите руки как следует!

— Поручик! Внимательнее!

— Читайте! Читайте!

Блюдце ползло стрелкой по буквам:

— О-т-е-ч… В-е-р… Ц-р…

— Вот! За веру, царя и отечество! — возгласил священник. — Спасибо, ваше превосходительство! Царствие тебе небесное!

— Генерал Степновский сохранил себя и на том свете, — сказал штабс-капитан Рыкачев.

— Не богохульствуйте, — заметил священник.

— Теперь — Наполеона! — заявил прапорщик Веничка.

— Прекрасно!

— Господа, это пошло. Наполеона вызывают всегда, и всегда он говорит что-нибудь неприятное.

— Господа, — сказал подполковник Мальцев, — однажды мы вызвали Наполеона, и, вообразите, он спел «Марсельезу»!

— Что за вздор! — возразил штабс-капитан Рыкачев. — Как он мог неть? Здесь же не ноты, а — буквы.

— И тем не менее! Он пел русскими буквами — алонз анфан де ля патри…

— Ну что же — гимн союзников…

«Сонечку, — думал Суровцев, — Сонечку… Пусть она скажет, в чем мой грех перед нею».

Подумал и испугался — ни за что он не хотел бы, чтобы они узнали, о чем он думал.

— Господа, — кашлянул Мальцев, — попробуем-ка вызвать какого-нибудь нашего государственного мужа…

— Столыпина, что ли? — небрежно спросил штабс-капитан Рыкачев.

И едва он назвал это имя, как все умолкли, будто почувствовали какую-то неприятную неловкость. Это было странно, потому что о Столыпине молодые офицеры никогда между собою не разговаривали, а если и говорили, то вскользь — скажем, о назначении в службу (при Столыпине) или о поступлении в академию (при Столыпине).

И вдруг в этой гуцульской хате произнесенное ни с того ни с сего имя прозвучало не как забытое и не как вспомненное, а как-то совсем иначе.

— Петра Аркадьевича? — задумчиво спросил священник в неловкой странной тишине и первым положил персты на блюдце. И пока все медленно, даже как-то опасливо тянулись к блюдцу (будто оно было горячее),