Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Я молился Богу, чтобы проект наш не понадобился! Но если Господь хочет наказать — он лишает разума. Пусть вам будет стыдно, господа жандармы! Правительство отвергает нас — пусть же оно вспомнит, что сказано в Священном Писании: «Камень, который отвергли, тот самый и сделается главою угла!» Мы победим, господа!

Стоя, отталкиваясь плечами от городовых, приняли протест: «Союз городов считает своим долгом протестовать самым решительным образом против насилия правительства, нарушающего работу союза, всю направленную на помощь армии и населению…»

Городовые тоже стояли. Сопели, ждали команды.

— Караул не будет больше ждать, — сказал подполковник Бычковский, — расходитесь, господа…

Городовые зашевелились, двинулись вытеснять чистую публику молча.

— Ты, кормилец, не трожь, не обрадуешься, — белыми от гнева губами пробормотал Евграф Лукич молодому городовому — пробормотал в грудь верзиле.

— Служба, ваше степенство, — ломким отроческим голосом сказал городовой.

*

Никогда еще Евграф Лукич не испытывал такого несуразного, неразумного бешенства, как в этот темный декабрьский день. Боже праведный! С такого сатанения, должно, и идут в боевики, в социалисты! Стрелять, убивать! Спаси, Господи, от соблазна!

Евграф Лукич, горячий (и полости не накинул), смотрел из саней сквозь решетку на заморозившуюся реку. Резвый летел как в балете, свернув голову, гривой вперед, не глядя. Саночки эти ему — тьфу! Ну зачем велел впрячь? Для смеху? Кучер, подавая, глянул покорно, пряча недоумение: господская затея. Все несуразно! Вороной богатырь влечет пустяк! Ну что, Евграф Коршунов? В политику полез? В кадеты записываться? В прогрессисты? Вот она, политика в России — нагайка поперек рожи! Заранее заготовленный протест — еще не собрались толком, а уже знают, что разгонят! И одно веселье — лошадь звать, как бывшего градоначальника, а кучера, как… И тут Евграф Лукич оцепенел: ведь и царя-то зовут, как кучера! Это, пожалуй, спросят — отчего кучера зовешь монаршим именем-отчеством? Не уволить ли? Но тут в голову полезла и вовсе крамола: а может, того уволить — полковника в бешмете? Евграф Лукич даже развеселился. А может, к девчонке приписаться? В социалисты, в марксисты — и бомбу! К чертовой матери! Господи, спаси от соблазна!

За мостом, на Полянке, городовой узнал, вытянулся, честь отдал. Евграф Лукич отвернулся.

На Якиманке, у двери, кучер сказал как бы сам себе:

— Я говорю, Резвого продать надо… И — купец есть…

Евграф Лукич уже вылез из саней:

— Это еще зачем?

— Черен… Глаз темный… Неудачливый конь…

Евграф Лукич посмотрел на жеребца: стоял, как на картинке, будто муху привез. Дышал легко, негусто.

— Жалко, Николай Александрович…

— Жалеть не приходится, — сказал кучер, — ежели, конечно, так оно… Как есть, стало быть.

— Подумаю…

И — в дверь.

В передней, освещенной сквозь стрельчатое окно сизым светом зимнего дня, Пей-фу подал ему пакет.

Евграф Лукич вскрыл, вытащил сложенную листовку: девчонкины шутки. Стал читать, отведя подальше от глаз, плохо понимая, что читает:

«Голодные… до костей… потом и кровью… за интересы помещиков, чиновников, попов, фабрикантов, врагов народа…» Что это? Бред горячечный? Попы-то при чем?

Пей-фу исчез, как дух нечистый, и вмиг явился с очками и с лампою. Подал очки, поднес свет поближе. Евграф Лукич надел очки, собрался вниманием:

«Нашлись люди в лице Гвоздевых, Емельяновых, Абросимовых и К0, для которых интересы отечества дороже интересов международного пролетариата… Вдохновляемые Плехановым и его подголосками, наши оборонцы пошли на поводу у либеральной буржуазии и царского самодержавия». Какой Плеханов? Какие еще оборонцы?

Евграф Лукич сел не раздеваясь на стульчик в передней. Китаец спросил участливо:

— Плоха дела, хазайна?..

Евграф Лукич остывал помалу:

— Шибко плохо, брат… Полиция разогнала.

Китаец стоял, освещенный лампою лик — недвижим.

Кукла и только! Что же у него там в щелках? Десять — нет, двенадцать лет служит и — не понять! Пей-фу говорил мертво, едва шевеля губами:

— Деньги давала?

— Кому?

— Плистава, хазайна… Деньги давала — шибка халасо, деньги не давала — шибка пылоха…

И — также деревянно, едва шевельнув лампой на листовку:

— Балысьня? Балысьня убивал полицая… Шибка халасо…

— Эх, Пей-фу, Пей-фу!.. Глупа твоя барышня! Не пойму, чего добивается! Слышь, Пей-фу! А может, нам с тобою — в боевики? А?

— Шибка халасо, хазайна…

— Халасо, халасо… На оси — колесо… А может, нам с тобою свою полицию завести? Ты, скажем, в приставы пошел бы?

Слуга ответил, как всегда, не задумываясь:

— Китайза мала-мала нада. Китайза тиха нада… Шибко пылоха, хазайна?

Евграф Лукич не ответил, снова поднял к чтению листок. Жалостливое причитание, хвастливая брань — каждое слово терзало пустотою, бездельем. Для чего? Озорство? Наглость? Никогда еще эти листовки, подкидываемые девчонкой, не казались ему столь бессмысленными и дикими. «Мы требуем охраны труда ни в чем не повинных военнопленных! Мы требуем охраны труда желтых рабов!» Каких еще желтых рабов? Ах, это — китайцы у Путилова!.. Господи! Кто ж за своих-то, русских рабов заступится?

Глупость как-то утихомирила Евграфа Лукича. Посмотрел на слугу.

Пей-фу сказал деревянно:

— Клуба не обедала, хазайна… Китайза тлактила была… Обеда брал…

— А ты откуда знал, что обед нужен?

— Китайза думала…

Черт его знает, идол ведь! Может — провидец?

— Пей-фу! А выгоню тебя — что делать станешь?

— Мала-мала плачка умеем, — сказал китаец, не меняясь темным лицом.

— Не бойся, — опустил голову Евграф Лукич. — Живи. Я — так. Вот (поднял листик) пишут… Желтые рабы… Международный пролетариат… Ты этого, как его (глянул в листок, в первую попавшуюся фамилию), Абросимова, скажем, знаешь?

— Аблосимова, — не удивился китаец, — колониальная товала?

Евграф Лукич вздохнул. Пей-фу по простоте спихнул его, наконец, с политики в обыкновенную жизнь. Посмотрел в плоское неподвижное лицо:

— Ну да… Поди фунт халвы у него, что ли, купи… И — съешь…

*

Евграф Лукич сказал адвокату своему — ответить на девчонкину листовку. (Влез все-таки в политику.)

Кербель ответил, но не даме (не разобравшись), а «милостивому государю».

«Насколько я понимаю марксическую деятельность, милостивый государь, она направлена против буржуазного, стало быть, демократического общества. Марксиды пользуются свободами, выборами, парламентами — то бишь достижениями демократии, — с тем чтобы демократию свергнуть. Демократия сама подставляет бока этим тореадорам, которые постоянно машут перед нею красной тряпкой. Они, не стесняясь, заявляют, что намерены отобрать (экспроприирэн) собственность — естественную основу цивилизованного общества. Надеюсь, европейские общества с их сложившимися традициями сумеют сохранить себя от хаоса и краха именно демократическим образом действий. Бог им помоги! Что же касается нас, милостивый государь, то общество наше — увы — не демократическое и не цивилизованное. Боюсь, что революционные притязания наших марксидов как нельзя лучше пронизали русскую почву с ее подпольщиной, масонщиной, нечаевщиной, достоевщиной; с ее