Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Хвастливое самотоптание звучало в словах. Ой, люди, подумал Коршунов, но смолчал. И без него разговорщиков было достаточно.

— Помяните слово мое, господа! Без Распутина России никак! Возродимся с новым Гришкой!

— А в чем его вина, господа?

— Странно слышать! Не вам ли дана отставка?

— Что из того? Мы — христиане, мы должны прощать…

— Говорят, он еще жил, когда его — в прорубь…

— Жив был? Ну-к што ж… Стало быть — утопленник… Стало быть, ко святым не причислят… И то — слава Богу…

— А зачем ему — к святым? Он уж святых к себе причислял… Под свою стать…

— Не богохульствуйте, сударь мой, не богохульствуйте…

— Ах, Аристарх Владимирович! Не Божье ли попустительство— богохульство? Не испытание ли нам, слабым и грешным?

— Мне кажется, господа, идеал России — Распутин на троне, да не при папе с мамою, а — сам по себе…

— Свят-свят-свят…

Семнадцатый год

78

Со злодейским убийством святого старца Государственная дума, всколыхнувшаяся было радостью, вдруг притихла, съежилась в ожидании. Да как не съежиться! Ну, нет более Распутина и что же? Хлеба прибавилось? Война лучше пошла? Мир предвидится?

Думские витии покоя не знают — даешь Дарданеллы! Верность союзникам! Уничтожить тевтонов! Зачем? Мира, мира бы с братцем Вильгельмом! Ну, посерчает братец Джордж, посерчает — отойдет. Замиримся — столкуемся. Так и старец советовал — мирись, папа, мирясь, мама…

Нету старца — война до победного конца! Ненавистные высоколобые мудрецы громыхали с думского амвона, кусались, лаялись — отомстим за поруганное Отечество!

Лютый мороз навалился на русскую землю. В лазаретах обмороженных более, чем раненых. Не гнев ли Божий?

И — хвосты по студеному Петрограду, хвосты. Закутанные в старье бабы с кошелками, голодный пар изо ртов. Россия замерзла неподвижно, несдвигаемо. Говорили — в Семипалатинске гниет четыре тысячи пудов мяса, а Питер голодает — нечем привезти.

Не потворствует ли православный Бог лютеранам? Неужели допустит истребление русской земли? И — как в насмешку — кайзер объявлен кандидатом для Нобелевской премии мира! Миротворец… А может, и он замирился бы? Ведь и ему не сладко! Освирепевшая царица слышать не хотела про Государственную думу — змеиное гнездо Пуришкевичей и Милюковых! И старец завещал — разгони сей вертеп…

Князь Николай Дмитриевич Голицын сделан председателем совета министров тотчас по мученической смерти старца. И сделан царицею! Для чего? Ведь не хотела же, не хотела насмешника, ромалитика! К руке наклонялся— разогнуться силы нет! Зачем князя? Не он ли дерзостно вручил государю мерзкую записку о положении дел в Империи, сочиненную злобными мафусаилами в доме Римского-Корсакова? Предан без лести? А не столкуется ли с Родзянкой?

Тяжелый январь протянулся настороженной тишиною. Замерли на позициях генералы. Дымили, пыхтели изо всех последних сил заводы, трудясь над военным заказом. Опостылел военный заказ. Надо мириться, будет.

У князя Голицына в столе — царский указ, с подписью, готовый, только число проставить — распустить Государственную думу! А на какой срок — судите сами, Николай Дмитриевич. Государь в Могилеве, в ставке, вам здесь виднее.

А всех виднее генералу Хабалову. Дума его не касалась, тревожили его дезертиры. Кишит Петроградский военный округ дезертирами. В гарнизоне прокламации — долой войну! В прокламациях — долой самодержавие, в Думе же требуют ответственного министерства. Стало быть, и там — долой самодержавие? Но как же тогда — Дума за войну, прокламации — против?

Генерал-лейтенант Хабалов не хотел крови. Он хотел увещевать, пока было терпение. Прокламации вызывали в нем уважение — не сутью, разумеется, Боже упаси! А самим своим существованием. Ведь читают! Ведь если толково сочинить, можно навести порядок в расколыхавшемся Питере! Сергей Семенович Хабалов диктовал адьютанту сам, не доверяя штабным писарям. И, диктуя, сам себя распалял, не сдерживался, угрожал решительными мерами, сулил применить оружие против беспорядков и скоплений.

Адъютант записывал, пряча усмешку. Сергей Семенович будто не видел, отворачивался. Откуда им, молодым, знать, что власть если не устрашит, ее и слушать не станут?

Что же с державою, вразуми, Господи…

79

Предписание ликвидировать дело грохнуло генерала Ванкова обухом по голове. Вселенская власть Российской империи решала все враз, не размышляя о дальнейшем. Триста шестьдесят девять частных заводов оказалось перед крахом. Генерал писал рапорты, уговаривал и достиг лишь одного — нового наряда на трехдюймовые гранаты, однако со строгим запрещением предупреждать владельцев заводов, что наряд сей — последний.

Семен Николаевич приучен был ко всему за долгую свою службу в России. Но к тайному, сокрытому, шкодливому, как бы не воровскому, распорядительству никак приучиться не мог — не вязалось это распорядительство с его понятиями о пользе государства. Как же собираются высшие чины поступить с огромной армией безработных сейчас, особенно сейчас, когда недовольство народа войною, голодом, дороговизною колеблет, подпирает верховную власть? И генерал Банков счел возможным — со зла, с отчаянья сказать Евграфу Лукичу о своих терзаниях.

Коршунов сидел у него в кабинете, слушал, курил сладенькую папироску.

— Война, что ли, лучше пошла, ваше превосходительство? — спросил Евграф Лукич.

Вопрос был ехидный, не требующий ответа, заданный как бы с тоски.

Генерал развел короткими руками. Сидел за немалым письменным столом, навалясь грудью, как озябший, хотя в кабинете трещал сухой березой камин.

Семен Николаевич, — сказал Коршунов, — мои-то заводики я — предусмотрел. Не век же войне быть… Без работы не останемся. Станем же и землю пахать, Бог даст.

— С остальными-то что, Евграф Лукич, с остальными, Артиллерийское управление всегда имело дело с казенными заводами… Наша организация была для него чужда с самого начала…

Коршунов положил приторную папироску на пепельницу (медный черпак с якорем, обвитым бронзовым канатом):

— Пятнадцать миллионов семьсот двадцать четыре тысячи триста двенадцать рубликов сорок две копеечки мною отработано. Остаток пустяшный. Как прикажете возвратить? Товаром? Наличными?

Евграф Лукич не договаривал: в складах у него находилось снарядных стаканов на полмиллиона рублей.

— Товаром, конечно, — сказал Банков.

— А куда вы его запишете, ваше превосходительство, если дело ликвидируется?

— Себе-то вы их не оставите? — присмотрелся к Коршунову генерал.

— Почему же? Металл хороший… Сталистый чугун-с…

— Но воевать-то чем! — воскликнул Банков.

Коршунов вздохнул:

— Казенными заводами, должно быть…

— Но ведь не выдержали!

— Ну-к что ж… Стало быть, немцы придут.

Генерал Банков всплеснул руками. Коршунов смотрел

на него серьезно:

— А вы не бойтесь, Семен Николаевич. Они ведь увязнут в России. Ну — почистят, пограбят… Зато — власть иной станет… Тогда уж — поднимемся. Неужто найдется на свете враг опаснее наших