Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Алексеевич Маклаков, отставленный по навету Родзянки, собственноручно вписал пункт против адвокатов — уж больно припекла его вольнодумная карьера родного брата.

«Кто же на это решится, — думал Евграф Лукич. — Не припоздали ли мудрые мафусаилы со своею программою?» Говорили, — сам Штюрмер никак не решался подать программу эту государю. Даже для него, Штюрмера, была слишком права.

Записку поднес старый князь Голицын, и как раз за два дня до замены Штюрмера на Трепова.

Но даже эта программа, где власть самодержца возглашалась природной российской властью, раздосадовала императрицу.

Евграф Лукич думал — от чего бы? И сообразил: от того, что размышляют! Никто не смеет размышлять в России, никто, даже верные, собачьей преданности, старые слуги престола! Ибо всякое размышление обнажает суть. Само понятие Самодержец в глазах народа, кроме значения Всемогущего, никаким законом, кроме Божьего, не ограниченного, не имеет иного. А произнести истину сию вслух, уразумей и — тотчас вползает сомнение: так ли?

Никто не смеет размышлять в России, и в том постулат ее власти — не называемой, не осмысляемой, предназначенной свыше для воспитания бессловесного, безответного, благодарного: жив и на том спасибо…

Но сомнение вползло. И уже от него не откреститься, не отмолиться, не отбиться военным положением, не отгородиться всемогущими комиссарами, не отговориться правительственными газетами. Вползло сомнение в немую страну…

Так думал Евграф Лукич Коршунов.

76

Михаил Васильевич Челноков, московский городской голова, главноуполномоченный Союза городов, выговаривал Коршунову еще в Могилеве:

— Нехорошо, Евграф Лукич, нехорошо-с… Враг у нас общий, а вы манкируете…

— Какого врага имеет в виду Михаил Васильевич? Внешнего или внутреннего?

Челноков не испугался, вздохнул:

— Понимайте, как знаете.

Евграф Лукич понимал. Кто тащит власть из пропасти? Частная промышленность, общественные организации, выделенные из нелепой, злоумной опеки силы, странное объединение предпринимателей с суетливыми земгусарами, с говорливыми поверенными. Коршунов не равнял вкладов в общее дело — некоторое богатейское высокомерие теплилось в нем, но одно было ясно: совесть на стороне витий — земств, городов, военно-промышленных комитетов. Одного опасался: сникнуть в организациях. Дай палец — десницу оттяпают. Но, с другой стороны, — как теперь без организаций?

Девятого декабря в Кузнецком переулке — экипажи, моторы, полиция, беда. Назначен Пятый съезд Союза городов и в том же доме три, то есть в «Соколе» — собрание уполномоченных губернских земств — чистый праздник князя Львова.

Пятый съезд уже — как быстро время-то летит, Евграф Лукич не был еще ни на одном. Собирался он парадно— впервые пожалел: нет ленты у Евграфа Лукича, нет ни Владимира, ни Анны, ни, по крайности, Станислава. Не заслужил предприниматель Коршунов ни сапогами, ни консервами, ни снарядами, ни сталью, ни хлебом. А почему не заслужил? Четырнадцать ступеней табели о рангах стояли особе, лица на них трепетали, важничали, заискивали, бычились. На верхних четырех благодушествовали, достигнув кто генеральства, кто потомственного дворянства — вожделенной папахи, скроенной из сизых верноподданных смушек. А Коршунов со своими заводами — сбочкю́, как нету. И добытый родителем (царствие ему небесное) титл почетного гражданина перешел в наследство как попрек: не дворянский титл-то… Нету папахи на Евграфе Коршунове, а как в России — без папахи?

Пей-фу, слуга, стоял за спиною, держа в готовности давно не надеванный смокинг, истинно аглицкий, шитый в Манчестере восемь лет назад, когда Евграф Лукич приценивался к Бессемеровой печи.

Коршунов видел в зеркале, за плечом, деревянный, мореного дуба лик китайца. Лик этот временами удивит Евграфа Лукича — даже пугал: ни черта не поймешь, глаз не видать, одни сплющенные щели. Над сморщенным лбом досиня выбритый островок еще не выпавших волос, голова лысая, черные, конской жесткости, волосы оттянуты назад за восковые уши. Там у китайца тугая жирная, как заплетенная грива, коса.

Евграф Лукич вдевал в воротничок золотую запонку — шпенек плохо лез в накрахмаленную петлю.

— Пей-фу!

— Издеся хазайна…

— Отчего китайцы галстуков не носят?

— Китайза не нада галзтух…

— А чего китайцам надо?

— Китайза мала-мала нада…

Шпенек влез, наконец, щелкнул, застегнулся. Евграф Лукич стал прилаживать черный галстук, узел готовый на тесемке — не возиться, только зацепить тесемку сзади.

Пей-фу держал смокинг терпеливо, неподвижно. Спросил:

— Шибка халасо, хазайна?

— Да, не сглазить… Обедать, должно, буду в Купеческом… Николаю Александровичу вели Резвого запрячь…

Это был вызов. Коршуновского жеребца знали многие. И родословную знали. Происходил конь от известного Рейна. А это уж совсем не смех, поскольку бывший московский градоначальник Рейнбот, обворовавшись в свое время, был недавно прощен высочайше и с высочайшего же соизволения переменил фамилию на Резвой. Теперь Резвой ведал армейской санитарной частью и украл у Коршунова четыре вагона белья.

— Пей-фу! А отчего мы все шутим?

— Луская веселая, хазайна…

— А китайцы шутят?

— Китайза шутка не понимай, хазайна…

— Врешь ты все… Ну — давай!..

И — руки в рукава.

*

Третьего участка Тверской части подполковник Бычковский и полицмейстер Совенарт явились в залу «Сокола» вместе с делегатами Пятого съезда Союза городов. Глядя на свои сапоги, полицмейстер тихо, как бы стеснительно попросил о чем-то Челнокова. Разряженный, надушенный, праздничный Челноков отскочил от полицмейстера, как от пьяного.

Делегаты — человек тридцать — не садились, ждали остальных, как вдруг новость:

— Господа! Это противно рассудку! Только что эти молодцы разогнали собрание уполномоченных губернских земств. Князь Львов потребовал протокола…

— Позор! — крикнул кто-то рядом с Евграфом Лукичом.

— Да будет им стыдно!

— Мы работаем на оборону и для армии!

Полицейские, придерживая шашки, неловко, даже как-то стеснительно, стараясь не зацепить господской мебели и не гукать сапожищами, пробирались по рядам, разя среди свежего запаха кельнской воды сапожной ворванью, дегтем, казенными щами. Верзила с детскими вытаращенными глазами остановился возле Евграфа Лукича, не смея, должно быть, потревожить чистого господина.

Подполковник стоял перед залой как каменный, не двигаясь. Никто не садился, Челноков, наливаясь красным и теряя от гнева слова, закричал отчаянно:

— Господа! Открываю съезд в присутствии полиции! Прошу занять свои места!

Подполковник будто ожил, сказал негромко, но внятно:

— Господа… Честью прошу разойтись…

— Не слушайте! — раздалось за Евграфом Лукичом. — Насильники! Тупицы! Клевреты безумия!

Подполковник сказал громче:

— Господа… Прошу освободить помещение.

— Это мы требуем, чтоб вы убирались!

— Это — наше помещение!

— Мы представляем города Российской империи! Убирайтесь вон!

— Долой жандармов! С нами — народ!

Полицмейстер стоял, не поднимая головы, дергаясь прижатыми к мундиру кистями рук:

— Господа, мне стыдно… Но я ничего не могу сделать, господа…

— Мы не уйдем! — звонко сказал Челноков. — Аристарх Владимирович! Огласите протест! Господа! Зная, с кем нам придется иметь дело, мы заранее приготовили проект протеста. Нам всегда мешали неразумные силы, губящие отечество!