Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

И едва он так сказал, блюдце двинулось к нему резко, как набросилось, указав стрелкою в букву Д, против которой сидел священник, и дальше метнулось в противоположную сторону, потом в бок, снова назад, и все изумленно читали букву за буквой:

— Д-у-р-а-к-и.

Блюдце остановилось.

— Вот это — реприманд, — испуганно произнес подполковник Мальцев и даже извлек платок вытереть лоб.

— Скажите, батюшка, — насмешливо спросил штабс-капитан Рыкачев, — вы уверены, что его (кивнул головой к потолку) убили жиды?

— Знаете, господа, — спрятал платок подполковник Мальцев, — я думаю, определение Петра Аркадьевича относится не только к предположению святого отца… Как-то он так всеобъемлюще ответил на все наши вопросы.

— Да мы ведь не успели и спросить, — сказал прапорщик Веничка.

— А он был догадлив, — сказал подполковник Мальцев, — потому его и убили… Допустим, жиды, как утверждает батюшка…

— Ах, господа, господа, — поднялся священник, — молодые вы люди, ой, молодые… А бумагу сожгите…

Поправив на себе крест, отец Геннадий пошел к выходу и вдруг повернулся, перекрестил всех сразу, сощурясь:

— Ой, молодые… Храни вас Бог…

И вышел.

74

В сентябре шестнадцатого года любимец наследника цесаревича генерал-адъютант Брусилов объявил корреспондентам различных газет, что война будет закончена к августу семнадцатого года.

В декабре он сказал, что только в наступающем семнадцатом году мы будем иметь самую большую и наилучшую армию нашу с начала военных действий.

*

Подполковник Мальцев происходил из знаменитых купцов, был богат и мало чего опасался. Он не сомневался, что поп донесет графу о спиритическом сеансе, и был готов выслушать командира полка.

Полковник Баранов не замедлил вызвать его:

— Садитесь, Прокофий Саввич… Должен вас предуведомить, что разврата в полку я не потерплю.

— А что, ваше сиятельство, пастырь уже был у вас?

— Мне нет причин докладывать вам, кто у меня бывает.

— Не продолжайте, граф. Спиритические сеансы в полку бывали и еще будут. Мне кажется, что положение войны не настолько блестяще, чтобы вам ничего не оставалось, как следить за черной магией. Оставьте. Возможно, даже это отвлекает молодых офицеров от мыслей о дворцовой камарилье.

— Это их не касается! — перебил командир полка.

— Напротив. Они должны, по крайней мере, знать, за что проливают кровь.

— За веру, царя и отечество, о чем бы и вам неплохо знать, господин подполковник.

— Полно-те, граф, сейчас не до шуток.

— Вы называете шутками! — закричал командир полка и встал.

Мальцев тоже встал:

— Полно-те. За веру, царя и отечество они шли на войну. А когда они испытали на своей шкуре бессмыслицу, они задумались. Они не хотят умирать за Распутина! Вы отечески обнимали героев третьего батальона. А почему вы их отозвали? Почему послали на смерть и потом приказали оставить позиции, добытые кровью? Вы уничтожили батальон!

— Я получил приказ…

— Значит, тот, кто дал приказ — преступник!

— Вы отдаете себе…

— Отдаю! Отдаю-с! Армия развалена! Офицеры ничего так не ждут, как вестей из Государственной думы! Кто у нас сегодня военный министр? Кто председатель? Вы уверены, что их не сменили с утра? Вы уверены, что сейчас вам не принесут нового идиотского приказа? До каких пор это будет продолжаться?

— Господин подполковник! Я вынужден дать ход делу…

— Да оставьте вы! Завтра вашего Распутина пристрелят, как бешеную собаку!

— То есть как?!

— Вот так! Этого желают все честные офицеры! Государыня сошла с ума! Неужели и вы лишились рассудка, граф? Наш святой отец — превосходный медиум. И он это доказал на деле! Он провоцировал разговоры, которые вам никак бы не понравились. И что же? Побежал к вам доносить! А вы? Вы выслушиваете мои речи, за которые полагается трибунал! И что?.. Что делается в армии, господин полковник? В окопах читают крамольные листовки! И вы знаете об этом!

— Я не…

— Знаете! И все мы знаем! И ничего не можем, кроме все тех же расстрелов, которыми уже никого не удивишь! Я русский офицер! Я хочу, чтобы надо мною был царь твердый, законный, а не приблудный, грязный пес, подобранный негодяями для утехи царской фамилии и для обделывания своих делишек! Стыдно, господин полковник!

Мальцев резко поклонился и вышел, что было не только неприлично, но неслыханно нарушало устав.

*

В землянке батальонного командира штабс-капитана Расторгуева находились поручик Суровцев и подполковник князь Львов, именуемый полковым квартирмейстером.

Штабс-капитан ждал производства, но наверху медлили. Сражение, в котором его батальон, потеряв сто шестьдесят семь штыков, занял горушку, выбил австрияков и продержался четыре дня до строгого приказа отступить, занимало умы молодых офицеров. Может быть, занимало оно и старых командиров, но все, что находилось выше командира полка, воспринималось нижними чинами да и иными господами обер-офицерами, как нечто недосягаемое, недоступное.

Раненного в руку и голову (пуля порвала кожу чуть выше виска) Расторгуева командир полка обнял, бормоча искренне:

— Василий Петрович, ангел вы мой… Что я могу поделать… Хоть в петлю лезь… Георгия второй степени добьюсь…

Нижним же чинам батальона командир полка крикнул, явившись в окопы:

— Братцы! Чудо-богатыри! Отечество не забудет вашего подвига. Государь Император соизволил благодарить вас и повелел представить к наградам!

Государь Император, должно быть, и слыхом не слыхивал о расторгуевском батальоне, но так повелось в последнее время — господа командиры поминали государя так, будто утром еще находились с ним в приятной беседе.

Батальон, поредевший, побитый, растянутый, закричал «ура!», закричал недружно, устало, без охоты: многие и не видели командира полка. Носилки с тяжело раненными стояли на разрытой глине, ждали санитаров. На иных носилках головы были прикрыты: не дождались санитаров чудо-богатыри.

Сто шестьдесят семь штыков — треть батальона по нынешним временам (в роте Суровцева осталось всего девятнадцать человек) списаны были за эти четыре дня. Пятьдесят шесть раненых, сорок семь убитых (иные умерли но дороге) вынесены были, а остальные — Бог весть где.

Батальон отвели на отдых, в резерв дивизии, на пополнение.

Землянку штабс-капитану Расторгуеву вырыли быстро, в избе жить не пожелал.

И вот он сидел за дощатым столиком с повязкой вокруг тяжелой крупной головы, с правой рукою на перевязи.

Суровцев, здоровый, не царапнутый, хотя и был в самом аду, разливал мозельвейн (взяли все-таки у австрияков, не погнушались лишним грузом при отступлении). Ординарец Суровцева, денщик Петренко тем и спасся, что осколок снаряда угодил в мешок, в котором находились широкие, как дымовые шашки, мясные консервы. Три банки разворотило, но потребить трофейный харч можно было, собрав ножиком с обрывков мешка.

Штабс-капитан понимал, что оторванный палец кончил