Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Сергей Михайлович, — сказал штабс-капитан, хлебнув мозельвейна из жестяной кружки, — хочу вам сказать перед расставанием вещь немаловажную и в присутствии князя.

Суровцев настороженно посмотрел на подполковника: толстый, ленивый штабист никак не годился для откровений.

— Слушаю, Василий Петрович, — поставил кружку Суровцев.

— В России готовятся события не шуточные… Наша удача, обернувшаяся напрасной кровью, тому пример… Я рассчитываю на ваш офицерский пароль д’онер… Мне кажется, вы поймете меня… Мы присягали престолу… Но престол — это не кресло, в котором сидит какой-нибудь человек… Престол — это знак единства народа. А нас заставляют думать, что мы присягали креслу… Сергей Михайлович, поверьте мне, как старшему брату, — когда народ обманут, когда честь государства замарана, Бог освобождает от присяги… Будьте к этому готовы и не отчаивайтесь… Я всегда любил вас и потому желаю вам счастья…

75

Монархисты в Думе дичали с каждым днем — того гляди, выйдут крушить дубинами кафедру. Марков, не глядя на то, что сам — депутат, ругал Думу немецко-еврейским сборищем, совсем сбесился. Родзянко, конечно, призвал господина монархиста разговаривать цивилизованно. Марков подбежал к председателю и трижды кинул ему в лицо «мерзавца». Скандал, конечно.

Маркова исключили на пятнадцать заседаний.

Родзянко, разумеется, вызвал его на дуэль. Но фракция октябристов, к которой принадлежал председатель, постановила не подавать господину Маркову руки. Это сразу делало Маркова лицом презираемым и недуэлеспособным, ибо драться с ним было ниже чести.

Обиженный и оскорбленный Родзянко принимал сочувствия и соболезнования. Французский посол Маврикий Палеолог вручил ему командорский крест Почетного легиона.

Публика повалила валом на хоры Таврического, ухитряясь по двое на один билет. Думские приставы замаялись с таким напором, с таким интересом к парламентарности…

*

К концу шестнадцатого года стало ясно, что четвертую Думу государь распустит не сегодня-завтра. Уж больно несговорчива.

Но стало также ясно, что сговариваться, собственно, не о чем. Царь-государь при всем своем тихоумии будто не разумом — кожею чувствовал: хочет народ царя, а больше никого. Дай послабление — конституцию или что-нибудь подобное — разнесет все, разметает, пойдет в грабежи…

По рукам ходила записка, поднесенная государю князем Голицыным. В ней сказано было — сколько партий в России и сколь смешны и ничтожны деления русских людей на политические партии. В каком еще политическом младенчестве пребывает Россия!

Записка горячила сердце, колыхала желчь, съедала изнутри — Господи! Дети мы, дети! Чуть отпустил вожжу, и сразу мы — в глупости! И первая глупость — Дума, дарованная государем, русский парламент — это же каган бессмыслица!

А в Думе что?

Правые, левые, центральные! Октябристы, кадеты, прогрессисты, трудовики! Да еще и они внутри себя не едины, а с оттенками, с экивоками, и у каждого свой резон! И кричат, и толкаются, и не ведают, что творят…

Кадеты — на том и стоят, чтобы не колебалась священная собственность! Нет же! Первым делом у них программа — народоправство, отчуждение земли! Что же это? Саморазорение? Самих себя дерут?

Октябристы то лаются с кадетами, то обнимаются и кричат «даешь конституцию» — а сожги помещичью усадьбу и — сразу они — за веру, царя и отечество, и никакого народоправства им — Боже упаси! Все — в монархисты! А попробуй обнеси к табельному дню Владимиром или Анною какого-нибудь крикуна — и повалили монархисты назад к кадетам и уже трудовикам руки жмут!

— Ах, беда, ах, несчастье! Прогрессивные националисты, избранные, вскормленные, науськанные жидоедами — спасать Россию от семени Израилева, — провозглашают с думского амвона еврейское равноправие!

Что же делается? Сановники, министры, премьеры, превознесенные милостями монарха и одаренные им щедро, по-российски, сверх меры, надежда и опора престола — подписывают резолюции против своего же государя, против цесаревича! А самодержец руками своих защитников вводит в России парламент — прямое отрицание самодержавия!

За что же нас Бог-то покарал? Уже не друг против друга и не брат против брата, подобно Каину и Авелю, а каждый сам против себя, мыслит одно, говорит иное, творит противоположное! И ни в какой книге нету подобной притчи! Умопомрачение? Вавилон?

А где народ-то? Народ-то тяглый, молчаливый, не витийствующий ни в газетах, ни в Думе, иже есть парламент?

А народ будто говорит устами левых — господ трудовиков, социал-демократов, социалистов-революционеров. Несмотря на совершенную нелепость их думских представителей, несмотря даже на то, что нет такого социал-демократа или социалиста-революционера, из которого за несколько сот рублей нельзя было бы сделать агента охранного отделения — жила память о господине Малиновском, о Богрове, об Азефе — опасность и силу этих партий составляет то, что у них есть идея, есть деньги и есть толпа, готовая и хорошо организованная. Эта толпа часто меняет свои политические устремления, с тем же увлечением поет «Боже, Царя храни», как и орет «Долой самодержавие», но в ненависти к имущим классам, в завистливом порыве разделить чужое богатство, в так называемой классовой борьбе, толпа эта крепка и постоянна. За нею — сочувствие большинства крестьянства, которое пойдет за пролетарием тотчас, как революционные вожди укажут на чужую землю. Разве не показали пятый и шестой годы, что яростный защитник своей собственности и такой же консерватор в своем быту, русский мужик делается самым убежденным социал-демократом, когда дело коснется чужого добра…

Эту записку сочиняли государственные старцы в доме сенатора Римского-Корсакова, шталмейстера, мудреца, члена Государственного Совета. Александр Александрович, чудом спасшийся в седьмом году от анархистского револьвера, видел спасение России в едином Божием Промысле. А Промысел сей состоял в нерушимости русского самодержавия. Говорили, супруга мудреца Людмила Павловна отослала прислугу, сама служила за столом. Было собрание, как тайная вечеря. Ибо в России все, что направлено к спасению отечества, первым делом осенено тайною.

Старцы требовали распустить Думу, как исчадие западное. Требовали военного, а то и осадного положения не только в обеих столицах, но и всюду, где потребуется. Оружия требовали старцы, крови.

Евграф Лукич читал записку, удивлялся: вся власть — власти и больше никому! Закрыть газеты, кроме истинно правительственных, чтоб писали то, что надобно самодержавию, а не витиям! Милитаризовать заводы, призвать мастеровых под знамена! И всюду, везде— в земства, в города, в военнопромышленные комитеты, в полки, в лазареты, на заводы и фабрики, на железные дороги — всюду, где есть хоть кучка людей, назначить правительственных комиссаров с чрезвычайными полномочиями! И — обновить Государственный Совет, чтобы не было в нем ни единого из участников так называемого прогрессивного блока!..

Говорили, бывший министр внутренних дел Николай