Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Ура семеновцам! — крикнул Хрусталев-Носарь, утирая слезы благодарности.

Теперь это был уже митинг. Солдаты взбирались на табурет и говорили долго, неумело, нетерпеливо дожидались, когда отговорится всласть влезший на табурет, чтобы сменить его. И только одно было ясно: от каких полков.

— Мы от Волынского!

— Павловского!..

— Литовского!..

— Кексгольмского!..

— Саперного!..

— Егерского!..

— Финляндского!..

Гренадерского!..

— Вот она — революция! — не выдержал бородатый великан, и Юдифь удивилась, что голос у него отнюдь не громовой.

— Позвольте же продовольственный вопрос…

82

У Аничкова толпа жгла царские гербы. Гербы не горели, обгорали. Деревянные подкладки железного двуглавого орла потрескивали нехотя, сыро. Но толпа ликовала, видя воочию небывалое, немыслимое еще вчера. Как будто вчерашняя стрельба на Невском не уняла, не напугала, а, наоборот, лишила народ страха.

Говорили, утром генерал-адъютант Николай Иудович Иванов привез из Ставки эшелон георгиевских кавалеров — давить питерские страсти. На Знаменской площади кавалеры какие-то кинулись брататься с народом, безбоязненно напиравшим с Невского и с Лиговки. На памятнике Александру Третьему, верхом на медной лошадиной гриве, впереди медного царя, ораторствовал человек в распахнутом кожушке, надрывая глотку, размахивал черной шапкой, зажатой в кулаке:

— Долой Иуду Иванова! Долой самодержавие! Да здравствует Государственная дума!

А Дума ночью 27 февраля была распущена царским указом. Князь Голицын нашел время, проставил число, сунул под нос Михаилу Владимировичу — вот вам за беспорядки!

Родзянко развел руками:

— Что вы наделали, князь! Что вы наделали!

Голицын старчески хихикнул в седые польские усы:

— Исполнил монаршую волю-с… Руку узнаете, Михаил Владимирович?

И — узловатым пальцем — в августейшую подпись.

— Узнаю-с! — громыхнул Родзянко. — Как не узнать! А вы-то, вы-то на что?..

И вышел от князя неучтиво.

А вдоль Таврического, соблюдая строй (уж не диктаторствует ли Николай Иудович? Уж не арестовывать ли Думу?), стоял грозно и бессловесно Волынский полк.

Родзянко в енотовой шубе нараспашку бесстрашно взошел на крыльцо, густо выдыхая плотный пар. Что это? Господа офицеры стояли кое-где при ротах, выправленно, уставно, шашки наголо.

— Братцы! — заревел Родзянко.

И тотчас, не дав говорить, полк пыхнул белым дыханием:

— Урррааа!

На крыльце толпились думцы. Иные, не глядя на мороз— без шуб, краснолицые, разгоряченные, не понимающие ничего.

— Что это? — спросил Родзянко.

— Присяга! — беззаботно ответил высоким победным голосом плотный человек адвокатского вида, он старался говорить по-военному, как рапортовал. — Волынский и Литовский полки приведены для присяги Государственной думе!

И — уже тише, вполголоса:

— Скажите им речь, Михаил Владимирович…

Речь? Какую речь? Что им сказать? Что государь только что соизволил распустить Думу, которой они пришли присягать?

— Братцы! — ревел Родзянко. — Отечество в опасности! Соблюдайте порядок, братцы! Во славу матушки нашей России! Одна она у нас, братцы!

Ревел, влажнея глазами, срываясь голосом.

— Урррааа!

— Братцы! Отправляйтесь в свои казармы и ждите распоряжений! Они последуют немедля!

— Урррааа!

Родзянко затолкал в подъезд плотного человека адвокатского вида:

— Кто их надоумил?

— Их привел я, — беззаботно ответил плотный человек, вздев к Родзянке бородку.

— Стыдно, Николай Дмитриевич! Кто вас уполномочил?

— Совет рабочих депутатов!

— Это еще что? Какой Совет? Что вы наделали?

Весть о роспуске Думы обогнала председателя.

Екатерининская зала и вестибюль перед нею за несколько часов переполнились шинелями — не пройти. Непонятно кем поставленные караульные стояли нечетко, не ведая, зачем стоят, смотрели вокруг устало, бессмысленно, Да и отличить постовых от вольнослоняющихся не было возможности. Офицеры попадались редко. Появились матросы — сытые, веселые, разгоряченные морозом, пропитанные завидным духом корабельного приварка.

Ружья, поставленные в козлы, мешали толочься, гремели, цепляясь за шинели. Пахло окопной псиной вперемешку с дымом самосада, с рыбной лежалой сыростью — не то от сапог, не то от селедки, которую тут же, сидя на паркете, раздирали, обтирая руки о полу бывалых шинелей. Жевали помалу, никуда не торопясь, запивали из кружек, из котелков кипятком. Откуда он взялся — кипяток— в Таврическом дворце? Спали вповалку, на полу, подстелив шинель, прикрывшись шинелью, подложив под голову локоть с шапкой. Заскорузлые руки из-под головы торчали, как неживые.

Будто вот-вот подадут теплушки, ехать куда-то, а куда, Бог весть, начальству виднее.

А начальство само не знало, как быть.

Родзянко превозмогал негодование думцев, его встретили криками, шумом. Родзянко поднял руку:

— Господа! Его величество в столь тяжкий момент, переживаемый отечеством, счел необходимым распустить Государственную думу.

— Позор!

— Господа! Мне понятны и близки ваши чувства! Мы не вправе ослушаться. Но — мы вправе собраться частным образом, чтобы обсудить положение.

В Полуциркульном зале, еще свободном от нежданных, непрошеных гостей, набились все депутаты, какие были в Таврическом. Это было заседание приватное, частное, ни в коем случае не демонстрирующее отказ повиноваться монаршей воле.

Но ясно было каждому — Дума в полном составе бунтует против упрямого неумного царя.

Здесь же и возник вместо распущенного парламента российского — Временный комитет Государственной думы.

Родзянко вмиг сделался первым человеком России. Его таскали по залам, его выводили на крыльцо — ликующие нечаянной свободой войска желали видеть нового набольшего.

На Шпалерной и внутри ограды Таврического Родзянке присягал девятый запасной кавалерийский полк. Конским потом насытился морозный день. Пар клубился над лошадиными головами, над фуражками всадников. Родзянко без шапки, в распахнутой шубе, протянув руки к лошадям, к всадникам, к торчащей за ними черной каланче, втолковывал:

— Я старый человек, братцы, я вас обманывать не стану! Слушайтесь ваших командиров — они вас дурному не научат. Они будут распоряжаться в полном согласии с Государственной думой! Да здравствует святая Русь! Она одна у нас, братцы!

Запасные кричали «ура!», вздымали коней, редкие при таком количестве солдат офицеры сверкали шашками…

Солдаты с винтовками, надетыми через грудь, деловито вносили с мороза грязно-зеленые снарядные ящики. Вносили весело — никогда еще артиллерийский запас не вталкивали в тепло, в помещение.

— Па-астранись! Ноги!

И гукали снарядами смело, опасно для непривычного тылового слуха:

— Не боись, господа хорошие! Малинит! Они без запала — ровно битые гуси!..

Длинные, как гробы, ящики с винтовками полезли с улицы в двери, ставили их один на другой, штабелями. Какая-то команда с черными погонами вкатила «максимы». Пулеметы глядели с колес, как присевшие собаки — друг на друга, на спящих, на артиллерийский запас, на картинные потолки. Патронные ленты свалены были в угол под колонну, путано, поспешно, как старые бросовые канаты.

И вдруг с мороза поплыли на согбенных солдатских спинах джутовые мешки с мукою, чистые, подшитые, с линялыми печатями по бокам. Мешки исходили тончайшей пылью, когда их кидали в штабель прямо тут, у входа-выхода.

— Вот она