Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Лести сторонюсь, сударыня, — с удовольствием проворчал Горький.

— Какая ж тут лесть? Челкаш возьмет власть в России, Алексей Максимович! — настаивала Юдифь.

— Упаси Бог, — сказал Горький.

С того конца стола молодой человек гимназического вида вскочил, вскрикнул:

— Буревестник возьмет власть!

— Вот это более похоже, — Горький коснулся пальцами усов, — метафора… Метафора возьмет власть… Для России вполне естественно…

— Так что же, — вскрикнул гимназист, — вы отказываетесь от всего, чем так щедро одарили мыслящую Россию? От всего, что поднимало на беспощадную борьбу с кровавым самодержавием лучших сынов и дочерей народа? От всего, что в-вооружало нас непреодолимой волей в ссылках и тюрьмах??! Но это уже не в в-ваших силах! Все это уже п-принадлежит п-пролетариату, а не в-вам, г-гражданин М-Максим Горький!

Он заикался то ли от волнения, то ли от заикания.

— Вот как, — покачал головою Горький, — уж и высек… Пролетариату… Стало быть, и вы большевик, юноша?

— Да!!! И я г-горжусь этим!

Юдифь взглянула на гимназиста: горел смущением, отвагою, отчаяньем. Вспомнила, как Коршунов принял Буревестника на свой счет. «Сказать бы об этом господину Пешкову!» — смеялась она тогда.

Но вот господин Пешков рядом, однако сказать ему о притязаниях Евграфа Лукича на эту метафору она не считает возможным. Революция отсекла Коршунова.

— Гордыня — не добродетель, — ворчал Горький, — вы, юноша, не горячитесь… С горячности суды жгут… А дела не бывает…

И вдруг:

— Извините, сударыня, не представили меня вам… Революция-с, некогда… Звать-то вас как?

— Юдифь, — с вызовом сказала она.

— Уместно, — усмехнулся Горький, вглядываясь в нее внимательно. — Ждал чего-то подобного… Стало быть, собрались убить Олоферна?

— Да! — развеселилась Юдифь. — В детстве мне подарили для этого саблю…

— Ну вот, господа, — обернулся ко всем сразу Горький, — с чего революции начинаются? С детских сабель…

И — опять разговоры наперебой.

— Присягали даже семеновцы!

— Не те это уже семеновцы… Двенадцать лет про-прошло… Хватились…

— Но — традиции…

— Оставьте… Какие теперь традиции?..

— А ведь присягали резервные полки!..

— Ну и что? Иных нет. Иные — в окопах.

— На войну не хотят, вот что!.. И это, знаете ли, очень важный момент в развитии революции… И они о-чень, оч-чень будут защищаться от войны!..

— Дезертир полезет…

— Дезертир — это тот, кто не хочет умирать за царя.

— Никто умирать не хочет. Оставьте… Дезертир — что босяк, Челкаш, как вы изволили… Вот он вам и возьмет власть…

— Где вы ночуете? — наклонилась к Юдифи Суханова.

— Я попробую добраться домой.

— Это опасно.

— Я не боюсь, — сказала Юдифь и вытащила из муфты рукоятку, зажатую в кулачке.

Истовые глаза Сухановой засветились:

— Скажите, Юдифь… Вы кого-нибудь уже застрелили?

Юдифь удивилась:

— Нет… А вы?

Суханова рассмеялась:

— Я такая трусиха!..

Юдифь посмотрела в ее глаза и почувствовала, что эта монахиня вполне может выстрелить.

— Разве у вас нет револьвера? — спросила Юдифь.

— Есть, разумеется… Но я почему-то его не взяла…

85

Лейб-гвардейцы ходили по Таврическому, как по своей казарме. Ходили, дивились на колонны, лепные потолки, мраморные лестницы, высокие, никак не казарменные окна, на картины в золоченых рамах. Они истово присягнули новой власти, и горделивый испуг от совершенного будоражил их, толкал изнутри на разговоры — выговориться, заглушить душевную неясность: то ли исполнили воинский долг, то ли — совершили кощунство.

Господа думцы суетились по дворцу — глаза удивленные, непонятливые, лица осунувшиеся, желтые в свете электрических люстр, холеные бородки не бриты. Бегали взад-вперед шустро, черными дроздами среди нечаянных серых шинелей. Барышни — белыми рюмочками из длинных темных юбок — летали с бумажками, ловили думцев на ходу, будто все враз потеряли места, забыли, где кому сидеть, где кого искать. Одна барышня тащила тяжелый ремингтон — занятную машину, ткнешь в пуговицу пальцем, и буква шлепает по бумаге. Длинный молодой солдат, видя непосильный груз, подскочил, принял ремингтон, как отнял. Барышня вспыхнула:

— Спасибо, гражданин солдат!

Вот теперь как.

Поздно вечером небольшой пехотный прапорщик с двумя дюжими матросами привел под конвоем старика генерала, седого, большеголового, с розовой проплешиной. Картуз свой его. превосходительство мял в нетвердой руке. Поставленный воротник накинутой на плечи шинели не давал видеть лицо. Матросы вели старика тесно, едва не прижимаясь к нему.

Увидя генерала, преображенцы как бы почувствовали неосознанную солдатскую вину, стихли и расступились, ровняя неясный фрунт. Стали шпалером, не повзводно, конечно, а как пришлось. Переступали сапогами, старались, все-таки стоять не смирно.

И вдруг — не то узнал кто-то, не то само открылось — разнеслось по строю:

— Сухомлинов…

Вздрогнули, загудели. Вспомнили вдруг, как за вину перед царем и отечеством посадили военного министра в Петропавловскую крепость и как царица со своим Гришкой выпустили его домой под домашний караул. Этот же мог бы сбежать!

Прапорщик забеспокоился:

— Граждане… Граждане… Соблюдайте революционный порядок…

Какой там порядок!

— Выдать Сухомлинова! Выдать изменника!

И — теснее, уже без строя, прямо в плечи матросам. Матросы (один с «Гангута», у другого — мичманка) стали отпихиваться:

— Братишки… Братишки… Отхлыньте…

Глядели строго — не отдадут генерала. И эта строгость всколыхнула давнюю обиду армии на флотцев.

— Чего — отхлыньте?! Своего стережешь?

Матросы огрызались, малый прапорщик побелел, заняли втроем вокруг генерала круговую, у прапорщика — рука на кобуре. Лучше бы он, конечно, не касался нагана. Рванулись, оттаскивая матросов, сграбастали прапорщика. И уже, сквозь матросов, сдернули со старика шинель.

И вдруг барышня — та, которая ремингтон тащила, — с лестницы:

— Пре-кра-ти-те!

Такого бабьего повеления еще никто не слыхал. Удивились, загудели. Барышня торчала над толпою грозно, брови сдвинуты, лицо бледное, прекрасное: остерегись, да и только. Набежали думцы:

— Граждане солдаты! Вы ли покроете позором беззакония русскую революцию?!

Смутились, но не унимались. Искали выхода — выпустить гнев. Как быть? И барышня, и матросы, и прапорщик (обняли плотно, не пошевелиться), и черные думцы… Но главное — генерал! Теплый, еще живой, вот ом, рукою достать, за ворот, за грудки и — штыком его, или так — за руки-ноги подкинуть, потоптать и снова подкинуть, и снова топтать, пока не выльется из души ликующей, слепоглазый, безрассудный радостный гнев.

И вдруг — спасение:

— Погоны с него! Погоны!

Ах, умница! Ах, вовремя! Прапорщик, отпущенный вмиг, подскочил к Сухомлинову — откуда взялся в руке ножик, потянулся к генеральской шее. Старик испуганно отвел голову, закрыл глаза, защитился рукою, не выпуская мятый картуз. Прапорщик, отходя от слабости (помяли все-таки), никак не попадал ножом под погон. Матрос в мичманке отнял у него нож, срезал генералу погоны, поднял над головою:

— Вот они! Ну? Па-асторонись!..

Посторонились. Генерал слабо ступил на лестницу, матрос с