Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

необъятною толпою, которую называли народом. Эта толпа грабила лавки и избивала грабителей, воровала хлеб и щепетильно делила его, чтобы каждому справедливо. Эта толпа вмиг напивалась до бесчувствия и вмиг трезвела. В этой толпе все были свои: злодеи и праведники, герои и трусы, глупцы и провокаторы, бесхитростные мечтатели и властолюбивые демагоги, самоотверженные простаки и коварные политиканы. Они были едины, они были продолжением друг друга. У них был один закон — самосуд, и был один довод — справедливость.

У них были винтовки, типографии, трамваи, заводы.

Связанные круговой порукой энтузиазма, самозванства, веры в то, что они, собственно, и есть народ, — люди Совета рабочих и солдатских депутатов образовали ожесточенный оплот, отчаянное объединение незаконности перед беспомощным законом. Они принесли сюда свой закон — закон улицы, закон сильного, закон недоверяющего, закон плутующего. Они сделали своим председателем Чхеидзе не потому, что он был депутатом Думы, а потому, что, будучи депутатом, он был в Думе своим, как бы подосланным, как бы подложенным до времени, как петарда. Они верили в это потому, что хотели верить. Они хотели верить, что петардами в Думе были и другие депутаты — и Керенский, и Некрасов, и Скобелев, и Энгельгардт, и взяли их к себе.

Здесь не выбирали, здесь выкликали — открыто, зычно, сшибаясь в ревности, но каменно принимая волю большинства.

На зеленом столе умершего неделю назад председателя бюджетной комиссии Алексеенки нетерпеливо топтался присяжный поверенный Николай Дмитриевич Соколов. Он был тоже своим, потому что вытаскивал из царских тюрем революционеров. Он ждал, пока стихнет шум.

— Товарищи! Только что Милюков уговаривал нас соглашаться на конституционную монархию! (Опять — гул.) Он со свойственной буржуазным политиканам снисходительностью к народу сказал, что царевич — больной мальчик, а великий князь глуп, как марионетка! Нам нечего бояться!

— А кто будет дергать эту марионетку?

— Этот вопросами и задали Милюкову, товарищи!

— Долой кадетов! Надоели!

— Товарищи! — поднял недлинную руку Соколов. — Они готовят отречение царя за спиною революции! Им присягают сытые запасные батальоны! И если они споются с царем, у которого еще неизвестно какие силы — движение окажется перед катастрофой!

— Николай Дмитриевич, вы преувеличиваете! Батальоны — наши, им просто некому присягать, и они присягают Родзянке! Что он им может сказать, кроме как за матушку-Русь?

— Парижская коммуна погибла от беспечности! — крикнул Соколов. — Я призываю Совет взорвать бастилию царизма изнутри! Мы должны взять в руки инициативу и изготовить первый приказ по гарнизону, в котором четко определить классовую структуру армии! Это не только мое мнение! Его поручили мне объявить товарищи Суханов и Стеклов, которых сейчас пытается задушить своей логикой упрямый Милюков!

Рассмеялись:

— Стеклова не обхватишь, а Суханов выскользнет!

— Предлагается поручить трем упомянутым товарищам приготовить проект!

Два солдата снова, как вчера, притащили из кухмистерской жестяное корыто, полное котлет, поставили у ног Соколова. И снова, как и вчера, никто не спросил, где реквизировали.

Котлеты брали руками, расхватывали, как на пикнике. Соколов присел, треснув коленкой над дымящимся корытом.

— Для революции нужна страна, где много народа! — крикнул кто-то, давясь пищей. — Эта страна у нас есть!

Соколов выпрямился, показал котлету:

— Нужно брать крепость изнутри! Нужно восстановить солдат против офицеров!

И отвалил белыми зубами полкотлеты.

— Каких офицеров? Николай Дмитриевич… Кадровое офицерство разбегается…

— Поделом! Основа революционной армии — прапорщик!

— Разночинец!

— Оставьте вашего Чернышевского!

— Товарищи! — крикнул Залуцкий. — Трудящиеся за нас, а не за Думу! Думу атакуют со всех сторон! Наборщики отказались набирать думскую прокламацию против самосудов!

— В какой типографии?

— Неважно!

— Нет! Важно! Вы набирали листовку Александровича, призывающую к самосудам!

— Но мы же еще не лишились рассудка! — дожевывал Соколов. — Мы потребовали, чтобы Молотов уничтожил опоку!

— Я уничтожил, — тихо сказал Молотов, аккуратно откусив от котлеты.

Юдифь посмотрела на его гипсовое лицо и поняла: врет.

— За дело! — крикнул Соколов, вытирая руки и бороду клетчатым носовым платком.

И — слез со стола.

87

Не прошло и суток, как все изменилось перед маленькими глазами Родзянки. Не было уже офицеров с шашками наголо, не было четких рот и батальонов, не было стройного дружного русского ура — великого подтверждения покорности и порядка.

Перед нечаянным первым человеком государства бушевала серая безбрежная толпа шинелей и папах, над которыми торчали редкие штыки. Штыки вздымались нечетко, где попало. Винтовки, должно быть, были у всех, но не у всех на плече. Передние опирались на дула, как на посохи, будто, отшагав дорогу неведомо куда и неведомо откуда, пристали отдохнуть, поглядеть, что к чему.

И еще находились среди этой толпы явно ряженые. Они были в шинелях, иные с винтовками, но видать было сразу, что шинели надеты с чужого плеча, наспех, неподобранно, не по росту. И даже расстегнуты эти шинели были не по-солдатски, в нарочитое бунтовское нарушение устава, а по-посадски, как армяки.

Нет, уже не кричали ура на всякое слово Председателя Государственной думы. Шумели в ответ нестройно, недружно.

И в разрыве речи стоявший поближе к крыльцу ряженый спросил Родзянку звонко, не солдатским, гимназическим голосом:

— Гражданин Председатель! Ответьте революционному народу прямо: какой общественный строй будет в России — республика или конституционная монархия?

Заволновались, придвинулись ближе, иные штыки сползали с плеча, приклады клацнули о заледеневшие голыши. Родзянко сделал полшага вперед.

— Граждане свободной России! Прежде всего, этот строй должен быть законным! Его установит Учредительное собрание, которое выберете вы сами. Это собрание, собрание ваших посланцев, выразит вашу волю и решит, какой быть России!..

Толпа дышала молча, должно быть, осознавала сказанное, но осознавала тяжело. Какой же все-таки быть России, Председатель не сказал, и недосказанное негромким гулом, неясным неудовольствием поплыло по толпе.

И вдруг сквозь гудение это, по-мальчишески злорадно, как схваченному за руку плуту, было выкрикнуто:

— Виляет!

Крик этот, ликующий, горячащий, будто прояснил неясное, и толпа загудела:

— Виляет!

— Товарищи! Вот она власть помещиков и капиталистов!

— К стенке его за такие слова!

— Долой прислужников бывшего царя! Они хотят задушить революцию в крови народа!

Родзянко стоял над толпою, держа на немалом животе полы енотовой шубы. Пар приблизившегося дыхания сотен ртов витал над ним влажной опасностью, беспощадным предвестием самосуда. Из толпы выскочил по пояс — на что встал, непонятно — молодой матрос, кудрявый, в распахнутом бушлате, и, бросив в Родзянку кулаком с зажатой бескозыркой, крикнул отчаянно, как от боли:

— Вот так они с нами были, есть и будут!

Вдруг Родзянко силой сбросил с себя шубу — отлетела назад, как рыжие крылья, упала — бесстрашно шагнул вперед так, что ткнулся в кого-то, и взревел небывало, устрашающе, раскинув руки:

— Стреляйте!