Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Читай, фельдфебель!

— «Не желая, — провозгласил вахмистр, — расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол Государства Российского…»

— А он — веселый! — вдруг вскрикнул молоденький из необстрелянных новобранцев. — Я его видел!

— Веселый, — рассмеялись рядом, — он тебя разуважит!

— Да будет врать! Отрекся твой веселый! Там сказано! Нынче отрекся! Говорю тебе!..

— Вижу, что отрекся, — обиженно сказал вахмистр, — а ты не торопися… Поперед батька в пекло… Надо по порядку…

Впереди рассмеялись.

— Да кто же теперь, братцы? — спросил молоденький.

Снова рассмеялись:

— Вчерась тут Кирилл Владимирович сбитень пил с господином Родзянкой… Может, он? Нам — кого скажут…

— Как это — кого скажут? Ты что — монархист какой?

— Егерь я…

— Егеря всегда за царя были!

Снова затеплело дракой.

— Товарищи! Товарищи!

— Читай, фельдфебель!

— Чего читай, ежели отрекся?..

— А землю, братцы, землю… Как с землею?

— А с немцем будем мириться или как?

— Скажут! Скажут! Айда!

Вахмистр стоял на столе с опущенным листком «Известий», с недочитанным манифестом царя.

Он вздохнул, увидел (в который раз) большие буквы, собранные в несуразицу, — отрекся Михаил, как же так? И снова (в который раз), не веря и не желая верить этим чужим, наляпанным невесть кем буквам, стал дочитывать про себя — истинное, подписанное царем.

— «Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу во имя горячо любимой родины».

Вахмистр поднял голову.

Как же — отрекся? Как же отрекся, когда — вот оно, приказано ему принести присягу. Нет, должно, большие буквы не считаются, мало чего напечатают. Вахмистр снова с надеждою, с тоскою перечел «заповедуем брату нашему» — как же отрекся?

— Эй, фельдфебель! Чего на столе торчишь? Слазь кашу есть!

Солдаты сновали бездельно, шумели, перекликались вольно, как мужики на базаре, волочили мешки, ружья, как на продажу. Все с мешками, все с ружьями…

Вахмистр сообразил, что торчит на столе нелепо, посмешищем. Слез неловко, не выпуская газеты.

А на стол уже ставили зеленый полевой жбан с кашей.

— Са-а-новись! Ка-а-телки-и!

Команда эта слегка подровняла солдат, как бы объединяя на дело. Но вахмистр, хоть и был голоден — не чуял духа пищи, отошел к колонне — неужто отрекся?

На столе, но не в рост, а на коленях уже стоял веселый шустрец в кавалерийской шинели, с черпаком, раздавал гречневую кашу с прибаутками, с присказками — очнись-навались, глотать не ленись! Когда это пищу раздавали со смехом?

Вахмистр не слушал, шевелил губами, читая:

— «Призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним — повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы».

Шустрец на столе прицокивал черпаком по жбану, веселил народ. А вахмистр читал и читал и с прочитанными словами выходила из души надежда и сменяла надежду тоска.

— «Да поможет Господь Бог России.

                                                                     НИКОЛАЙ,

                     2 марта 1917 года, 15 часов в гор. Пскове,

                       Скрепил Министр Императорского Двора

                                                                    ФРЕДЕРИКС»

Вахмистр попытался вздохом задавить тоску — не задавил. Снова осмотрел лист — большие буквы — Бесплатно… Известия… Буквы помельче — Великий князь Михаил Александрович отрекся от своих прав на престол… Поискал несуразно маленькую при всем этом царскую подпись, слова над нею — да поможет Господь Бог России…

И — перекрестился.

92

Николай Иудович Иванов, генерал-адъютант, член Государственного совета, имея диктаторские полномочия от императора, отбыл в Петроград из Ставки с Георгиевским батальоном для подавления бунта, однако в Питер так и не попал.

Первым делом Николай Иудович связался по юзу с начальником Петроградского военного округа генерал-лейтенантом Хабаловым и задал ему десять вопросов о положении дел. Вопросы были такие, что даже простодушный Хабалов раздражился. Кто в вашем распоряжении? Начальник штаба округа в моем распоряжении вот сидит! Охраняются ли вокзалы? Охраняются, только не мною! Функционируют ли министры? В Петропавловской министры! Верные войска? Шайки солдат бродят по городу, грабят прохожих и обезоруживают офицеров! Продовольствие? Нет у меня продовольствия! Было на двадцать пятое число пять миллионов шестьсот тысяч пудов муки, да куда-то задевались!

Вопросы эти, не облегчившие ни задачу диктатора, ни душу начальника военного округа, сделали все же дело: в Петрограде пошел слух — с минуты на минуту войдет с кавалерами Иванов, карать Питер. Говорили, будто генерал Рузский придал диктатору из своих резервов целых три полка, но — не верилось, чтобы умный главнокомандующий Северного фронта пошел на такой риск; даже его солдаты были ненадежны.

Иванов отбыл из Могилева ночью. Находились в его распоряжении Георгиевский батальон и рота собственного его величества полка. И все.

Ощупью двигался эшелон диктатора. Тыкался то в Вишеру, то в Вырицу, лишали его паровозов, загоняли и тупики. Железная дорога была парализована телеграммой коллежского асессора Бубликова — будто наконец-то наступил железный порядок на железных дорогах России. И никому уже не было дела до диктатора. Думские взяли власть. Невесть откуда взявшийся коллежский асессор Бубликов ведал дороги придирчиво, четко, не то что министр Кригер-Войновский.

Диктатор телеграфировал было господину Гучкову, чтобы встретиться, но получил ответ поспешный, неуважительный.

Днем пятого марта Николай Иудович, так и не добравшись до Питера, вернулся в Ставку, выстроил на перроне батальон, сказал речь, наставляя служить верно и честно новому правительству князя Львова, благодарил за службу и, прощаясь, обнял и поцеловал в каждой роте одного солдата. За всю роту…

Юдифь не выходила из Таврического уже седьмой день. Дремала она, прикрываясь синей жандармской шинелью с оборванными погонами на кожаном диване в министерском павильоне. Шубка ее исчезла, искать было некогда.

В это утро Юдифь проснулась от того, что стало душно и тесно. Рядом с нею, уместив одну ногу на диване и свесив другую, тяжело сопел матрос, прикрыв лицо бескозыркой. От него несло щами и нестираным бельем.

— Товарищ! — толкнула матроса Юдифь.

— А! — вздрогнул матрос и мгновенно вскочил. Бескозырка упала. Юдифь увидела остатки бессмысленного на на тяжелом небритом лице. Матрос слабо улыбнулся.

— Не разобрал в темноте… Извините, барышня…

Юдифь проворно соскочила с дивана, потянув синюю in и цель, матрос немедленно свалился на ее место, зябко подбирая здоровенные ноги под короткий бушлат.

Ах, как ликовала взбодренная нечаянной волею русская душа, угнетенная, задавленная страхом. Ах, как дружно, отовсюду — откуда и ждать не приходилось — хлынула