Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

революцией столкнулись, наконец, не на трактатах — рефератах, не в безопасном противоборстве лихих перьев и ловких слов, не в метафизической драке и не в диалектических упражнениях честолюбий. Они столкнулись в противостоянии материалистических штыков, как в окопной глине, где стреляют и убивают насмерть. Меньшевики и большевики столкнулись в реальной братоубийственной войне, и дело стояло — за простым военным фактором, известным любому прапорщику: за людским резервом, способным обеспечить себя припасом и довольствием.

И, подбодренный месяцем воли, мороза, случайной пищи, нечаянного крова, избавившейся от ненавистного порядка, пристрастившийся к уличной жизни, Питер гудел под балконом Матильды Кшесинской, чуя нутром, что конец революции — это конец свободы. И, не понимая, как быть и что делать, прислушивался и кричал «ура!».

Россия надоела, Россия была проклята — пускай хоть тевтоны, хоть тевтонские шпионы, хоть пломбированные вагоны, хоть черти, хоть дьяволы — лишь бы не своя напасть! И — даешь еще одну революцию для верности, чтобы покрепче припечатать скинутую империю, авось не пропадем!

*

На Пасху, пятого апреля, князь Львов получил телеграмму от Брусилова:

«Солдаты, офицеры, генералы и чиновники Юго-Западной армии, собравшись, постановили довести до сведенья Временного правительства свое глубокое убеждение, что местом созыва Учредительного собрания должна быть, по всей справедливости, первая столица русской земли. Москва освещена в народном сознании важнейшими актами нашей национальной истории; Москва исконно русская и бесконечно дорога русскому сердцу. Созвать Учредительное собрание в Петрограде, в этом городе, который по своему чиновничьему и международному характеру всегда был чужд русской жизни, было бы жестом нелогичным и неестественным, противным всем стремлениям русского народа. Я от всей души присоединяюсь к резолюции и заявляю в качестве русского гражданина, что считаю конченым петербургский период русской истории».

95

Прошло два месяца.

Думцы собирались в Таврическом и в Марьинском, пытались в речах разобраться — что происходит, как быть с войною — куда ее девать, что делать в адском противоборстве вспыхнувшей вдруг, взорвавшейся и заговорившей России. Где глас разума, где глас народа — Божий глас? А может быть, оставил Господь Третий Рим, на погибель, на авось — разбирайтесь сами…

Павел Николаевич Милюков требовал: Троцкого с Лениным— в кутузку! Надменный Шульгин пытался мирить— война-де выгодна и рабочим, и предпринимателям. А ведь уже не выгодна! Евграф Лукич Коршунов мерил не лозунгами, не надеждами — чистоганом. За фунт стерлингов — сто шестьдесят рубликов, вынь да положь! Кому ж она выгодна? Конечно, посадить в Кресты объявившихся подпольщиков было бы неплохо, ну, так ведь при всеобщей демократии — лиха беда начало.

А думцы кличут в бой, в бой до победного конца. Шидловский, мудрая голова: самый решительный способ заключения мира — активная борьба! Вот как. А Питер кишит дезертирами. С кем идти на решительный способ? В плен, что ли, их перегнать — пускай их немцы кормят, разоряются. Другой выгоды от такого войска нет.

Один толковый человек — Маклаков: мы создаем законы, поэтому надо отделаться от идеологии! Поди отделайся! Еще бы знать, что она такое — идеология. Злобствования до крови, каждый машет своей истиной, как кистенем на большой дороге, глаза горят, речи хриплы, косноязычны, одно понятно: остерегись! Пророчества, одно чернее другого. Кто возьмет верх?

А ведь требуют единения, твердой руки.

Эсдэк на Первом съезде Советов (в Кадетском) пугал— разваливается власть, отделяется Украина и Финляндия! Другой эсдэк утешал: власть хоть и буржуазная, но — под контролем Советов, авось не развалится. А как ей не развалиться, когда уже кругом — разруха, запустение. Да и кто решится взять на себя все это? Взвалить на свои плечи? Какая партия? Опять — партия? Будто без партий и людей в России нет. А может быть, действительно— нет? У всех очи горят ненавистным огнем. И — все против всех! Как же сговариваться, если никто никого не слышит. Кто же возьмет это все на себя. Выходит-нет I иной партии…

И вдруг — есть!

Шутят? Да нет, не шутят — виновные найдены: в разрухе виноваты капиталисты! Слово сказано. А теперь — дело — арестуйте пятьдесят — сто крупнейших миллионеров! Вот как. Не их — так они! Керенский огрызнулся: вы-де не социалисты, а держиморды старого режима! Зашумели, заговорили — парламентарное ли выражение, не обидел ли гражданин Керенский гражданина социал-демократа. Согласились: не обидел. Хоть какое, да согласие.

Евграф Лукич читал газеты с тоскою. Дело стояло, дело. Присяжные поверенные, коим бы состоять при деле, подались в витии. Мастеровой машет кумачом — вся власть Советам! И кишит Петроград окопным сукном.

Стало быть — арестовать! А ведь арестуют! Пойти, что ли, пока не арестовали, послушать речи. Одеться попроще, чтоб не признали.

Чернов чуть ли не руки к груди прижал в мольбе: довольно революции, давайте работать. Иначе власть захватит группа лиц. Дождемся Учредительного собрания, оно все решит.

Чернов говорил зычно, втолковывал, будто неразумным детям, нашалившим сверх меры.

Пешехонов требовал осознать — ведь гибнем, гибнем! Дело давайте делать! Хлеба в Питере на пятнадцать дней (приврал, конечно).

И снова: не слева опасность — справа. Это — левые. Чахоточного вида иудей распалял сам себя, верил, должно быть, во что говорил.

Евграф Лукич уже научился разбирать, где лево, где — право. Ежели о деле говорят — правые, ежели о царствии небесном — левые. Ах как хочется им небесного царствия, но чтобы сразу, чтобы не тянуть.

И вот — Троцкий. Евграф Лукич слышал его впервые— все не случалось. Троцкий пошел к кафедре резко, как хозяин в доме, тощий, патлатый, похожий на конторщика из образованных. И еще не дойдя, отмахнулся от зала, шумевшего аплодисментами. Аплодисменты поутихли. Троцкий остановился, взял руками трибуну — вот-вот приподымет, оторвет от пола. Очки его сверкали, как новенькие, бородка торчала острым клинышком молодецки, никак не шла к очкам. Подождал тишины, заговорил звучно, соразмеренно, привычно, бодрым голосом заводилы:

— Речь министра продовольствия сводит нас с высот отвлеченности на достаточно истощенную землю русского хозяйства!

Евграф Лукич повернулся ухом. Троцкий начал с дела. Хозяйство разрушено. И надо его поднимать! Нет хлеба, нет вагонов, нет паровозов. Ну — дальше. Будто пока идет вправо. Когда же влево будет?

— Способно ли нынешнее правительство организовать хозяйство?

Вот оно! Стало быть, в правительстве дело. Стало быть, разгони правительство и — обрящешь! А чем заменять? Другим правительством! У того уж непременно и хлеб вырастет, и паровозы забегают. А ведь — верят! Верят, слушают, рот разинув.

— Один директор крупного завода, — властно излагал Троцкий, — говорил мне, что