Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

честная совесть! И потекла ручьями, реками, потоками — на митинги, на улицы, в колонные залы, в кирпичные солдатские казармы, в закопченные заводские дворы, в адвокатские конторы, в гимназические классы, в тихие квартиры профессоров. Забурлила, закрутилась водоворотами, поражая мощным напором, как будто не было ни капли, и вдруг — на тебе — океан!

Последний манифест, подписанный августейшим именем, плюхнулся на страницы газет, как сброшенный с плеч.

Свобода!

Обуянные свободою совести газеты навалились на поверженную царицу неудержимо, круто, приискивая слова пообиднее, бесчестили, как девку, обзывали Гессенской мухою, распутинской Санкою, а в иных листках допускали, как бы невзначай, в суматохе, ошибку: печатали эту Санку через мыслете.

Поняли наконец-то враз, откуда тысячелетнее горе на Руси — от них, от немцев, от ненавистников русского человека. Еще Бисмарк мечтал сокрушить Россию, надломить престол, подсовывая германских княжон лопоухим Романовым. И достиг умысла, проклятый немец! Кто теперь не знает, что кровоточивость наследника есть болезнь, передаваемая лишь по материнской линии и только мужескому полу! Теперь каждый знает, для чего залетела Дармштадтская муха в государеву постель!

Залетела-то мухой, да оказалась осою — талия узкая, глаза холодные и — распутство вокруг, казнокрадство, неурожаи, пьянь, сокрушение русской земли. И — отречение государя императора.

Граждане освобожденной России! Отомстим презренным тевтонам за свой позор!

*

Было приказано полевому жандарму Гудзю его Величество государя императора никак величеством не называть, а называть гражданином полковником, поскольку теперь открылась свобода и все равны, все граждане России, что полковник, что нижний чин — все одно.

Государь император в серой со смушками бекешке и равноохраняемый с ним его высокопревосходительство князь Долгорукий в бекешке же сгребали деревянными лопатами снежок с дорожки возле дворца, сгребали по-господски. Гудзь понимал — одно баловство, но понятия своего не выдавал, неся службу. Однако, когда его величество изволили с дорожки сойти, Гудзь враз нахмурился и сказал, подобно уряднику Петьке Уварову:

— Гражданин полковник! Воротись!

И действительно, государь воткнули лопату в сугроб, заложили руки за спину и, не глядя ни на кого, пошли во дворец. Князь же Долгорукий, воткнув лопату, пошел вслед, но возле Гудзя остановился, окинул его комплекцию, помотал головою, как бы с удивления, и сказал негромко:

— Экий ты, братец, хам…

— Вдругорядь — штыком его за такую обиду, — недобро сказал Уваров.

— Велено охранять и терпеть, — оправдался Гудзь.

Уваров пояснил:

— Охранять велено государя императора, а не энтого! Энтих я бы давно — в расход!

— Государь — не лаются, молчат, — сказал Гудзь.

— Оттого что — немец! Он по-нашему не может…

— Как не может, господин урядник? — возразил Гудзь, — Сами слышали, на смотру в Могилеве сказал — здорово, братцы, и еще слова…

— Первым делом я тебе не господин, а гражданин! — перебил Уваров. — А второе, говорю, — немец значит немец! Шпион!

— Не-е-е, — лениво протянул Горпиненко, — то она немка, а он — русский.

— Она немка само собою, — нахмурился Уваров, — и он само собою!

— Как же? — сомневался Гудзь. — Русский царь, а — немец?

Урядник Уваров молча озлился, как перед мордобоем, Горпиненко сказал по-хохлацки:

— Це выхода, шо Вильгельм — русак, чи шо?

Урядник Уваров подошел впритык, тряханул его за грудки, подышал в лицо:

— Ты воду не мути! За такие слова расстрел полагается, как за измену!

— А вы меня не чипляйте, — отвел голову Горпиненко, — царя нэма, яка ж може быть измена?

Уваров отпустил его шинель:

— Измена всегда может быть…

И отошел — что говорить с дураком?

Помолчали.

Солнышко прояснилось сквозь негустые облака, снежок засверкал. В тишине каркали галки да трещали неподалеку моторы.

— Немка, — покрутил головою Гудзь.

*

Некрупный черный пес лежал на снегу и грыз кость, неведомо где добытую — мяса не было давно. Голодные галки кружились над ним, опасливо присаживаясь на снег, хохлились, топырились перьями, ждали. Пес задирал пасть и наклонялся к пище, придавленной лапами к снегу. Подпрыгивая бочком, одна галка трусовато целилась клювом в зад собаки, норовя клюнуть. Остальные сидели, не глядя, будто знали — не клюнет, сробеет. Галка прыгала, выкидывала клюв, не доставая, и вспархивала со страху. А пес трещал костью, добытой неведомо где.

*

— У него шестнадцать баб было — все княгини. А царица — семнадцатая… И царская дочка — тоже.

— Так она ж — малолетняя!.. — выпучился рябой Лаптев.

— Малолетняя! — возразил Уваров. — А ты видел ее? Задница — во!

Горпиненко хмыкнул:

— Пуд есть, значит можно…

Посмеялись шутке.

— Как же он их, Гришка-то? — все же любопытствовал рябой Лаптев.

— А так, как ты свою бабу!

— Дык, то — баба, то — царская дочь, — резонно размышлял рябой Лаптев, — на сеновал ее не потащишь, а сюды — кто пустит?.. Камардины кругом… Как ей, к примеру, юбки задирать? Запутаешься…

— Дурак ты, прости Господи, — укоризненно покачал головою Уваров, — она его голая ждала, готовая… В каждой комнате лежить голая княгиня и ждеть…

Рябой Лаптев покраснел:

— Скажешь… Голая… Моя догола сроду не раздевалась… Лягеть, голову на бочок, глаза закроеть, еще ладошку приложить к лицу… Я уж сам подол задирал… Стыдилась…

На рябого Лаптева посмотрели с уважением. Гудзь тихо спросил:

— Ты ее честную брал?

Рябой Лаптев опустил голову:

— А как жа… Честь по чести… Все по закону…

Вздохнули. Покурили, ни слова не говоря. Горпиненко усмехнулся.

— Чего скалишься? — спросил Гудзь. — Человек воспоминает…

— Как подол задирал! — обидно хохотнул Горпиненко.

— А она у него — стыдливая! — хлопнул ладонью по столу Гудзь, как бы оправдывая товарища.

— Я ж и кажу — сравнил! То его баба, а то царица! Царица, знаешь, яка?

— Ну яка?

— А така! Не стыдливая! Бесстыжая! Потому что — гордая!

— Как же — гордая, а мужик ее мял…

— Оттого и мял, что приказывала! Царица, одним словом!

— А те княгини — тоже приказывали?

— Бабы они и есть бабы, — мотнул головою урядник Уваров, — стыда в них нет!

И тут Гудзь спросил — чего давно хотел спросить:

— Братцы, а за что ему такая свобода была? Гришке…

— Свобода, — пояснил Уваров, — оттого была, что он первый на нее пошел. Не побоялся. Как Стенька Разин! И он бы их всех, княгинь, в воду покидал, да время не вышло! И его убили немцы. Досадно им стало, что он и мною немку топчет, когда пожелает. Досадно! Вот они прислали шпионов, и те его заманили и кончили! И государь император плакали на его могиле.

Голова шла кругом у рябого Лаптева — с чего бы что плакать, если, к примеру, к твоей бабе кто лезет, а ею обухом по башке? Тут радоваться надо!