Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Вот те на! Как же это — перевести? По щучьему велению? На чем делать-то паровозы? Не самовары же! Но что же, можно и паровозы, научите гражданин-товарищ, скажем, из винта колеса выкроить…

— Но переход к выделке паровозов затрагивает частные интересы! Надо категорически и немедленно менять конструкцию власти!

Евграф Лукич спрятал улыбку: глуп или лукав? Лукав, хитер знаменитый еврей! Ведь не станки менять требует, а конструкцию власти! Потребуй он станки менять— засвищут! Опять работа, когда воля вышла? Нет, надо власть сокрушить — тогда уж паровозы сами родятся! Вот он их чем берет — дезертиров и мастеровых! Щучьим велением, царствием небесным! Ай молодчина! Ведь в самую нашу азиятскую душу проник! Евграф Лукич вглядывался в Троцкого одобрительно: ай молодчина! Этот непременно переменит конструкцию.

А вот как от них избавляться, от этих конструкторов, — вот задача! Такова уж планида русского купца — живи да оглядывайся: то царь-государь со министры, то ученый иудей со товарищи…

А Троцкий гремел:

— Если сейчас дезертир, солдат, устраивая бесчинства, чувствует себя как бунтарь, то при власти Советов он будет иметь психологию не стачечника, а штрейкбрехера! Теперь же вы никакими речами не убедите рабочих и солдат, что власть Коновалова и Львова — это их власть!

Нет уж, проник в душу, да не до конца! Какая психология у дезертира, нам известно. И вдруг Евграф Лукич вздрогнул: а не этой ли психологией хотят они держать свою власть? Неужели? А чем же жить будут? Неужели разбоями? А — потом? Что потом-то, после разбоев? Кто его знает — что потом? Может, и народа не останется… А может быть, они — того — действительно готовят Россию под Вильгельма? Вильгельм-то без цирлих-манирлих, без левых и правых… Лучшего управляющего, чем немец, — не бывает. А чем управлять? А — ничем!

Не зря же он, Троцкий, возглашает анафему Милюкову. Павел Николаевич одно только и твердит: Троцкий с Лениным — германские шпионы! А Троцкий ударяет кулаком по кафедре:

— С этой трибуны революционной демократии я говорю и желаю, чтобы все представители честной печати услышали мои слова и их зарегистрировали, что до тех пор, пока Милюков не подтвердит или не снимет эти обвинения, на его лбу останется клеймо бесчестного клеветника!

Нет, Павел Николаевич, они — не шпионы! Как бы кайзер сам им в чем не послужил! Эти кого хочешь обведут… И очень может быть — посадят нас с вами в Кресты… Только — чем сами править будут? Неужели петушиным словом?

*

— Нам с немцем кончать надо, простор нам требуется…

— Этот простор вы хотите завоевать кровью миллионов оторванных от земли крестьян! — отпарировала Юдифь.

— А чем же, коли не кровью? — удивился Коршунов. — Чай, в человеке кровь течет, не вода… И в мужике — кровь… А от земли его не оторвать, нет. Ему землю посули — он и штык в землю… Вы небось землю народу проповедуете?

— Проповедуем, — усмехнулась Юдифь.

— И как же вы ее делить станете? — сощурился Коршунов. — По едокам али кто сколько сможет принять?..

Юдифь сказала спокойно:

— Это вопрос второстепенный. Решить его можно только после победы пролетариата…

— Заладила! — махнул рукою Коршунов. — Пролетариата, пролетариата… Дался тебе твой пролетариат… Что же он, мужику землю добывать станет?

— Станет! В союзе с мужиком! Пролетариат поведет за собою крестьянство…

— Куда поведет-то? В кабак или к папаше твоему наниматься? Да где он денежки возьмет, мужик, чтобы землю оплатить? Или в кредит?

— Какие деньги? — возмутилась Юдифь. — Бесплатно…

— Вона как! — закивал головою Коршунов. — Стало быть — грабеж?

— Не грабеж, — назидательно произнесла Юдифь, — а экспроприация.

96

Плехановы, Геды, Гайдеманы, Черновы, Скобелевы, Авксентьевы, Стаунинги, Брантинги, Шейдеманы!

Ульянов был один против всех.

Юдифи казалось, он страдал от невозможности унизить всех больше, чем позволял язык, литеры, смысл грамматики, способность наборных касс. Исступление его вызывало сострадание.

Тон его и язык мало чем отличались от тона и языка других газет. Но — все-таки отличались — непримиримой беззаботностью к средствам. Ей бывало трудно его попять— за что он? За Учредительное собрание? За Советы?

И вдруг поняла: он — против всего! Он за что-то такое, чего еще никогда не было. Но в центре этого «чего-то» должен был быть он сам, иначе это «что-то» — не годится.

Это «что-то» должно быть без частной собственности, без эксплуатации, без войны, без буржуа, без помещиков, без, без, без…

Но именно эти «без» действовали на людей магически, и никто не хотел слушать никаких доводов, построенных на привычной логике, на привычных доказательствах. Никто уже не верил никаким объяснениям.

Глядя на бушующую, грозную, неуемную толпу с винтовками, с флагами, с криками «ура!» и «долой!», она ощущала, что толпа эта ждет одного: чуда! Толпа обрели чудотворца, в которого верила именно потому, что он толковал о чем-то неясном, но справедливом и ослепительном, ничем не напоминающем то, что было и в чем толпа давно изверилась. Но главное, о чем он говорил, будоражило, взрывало изнутри, ошпаривало сердце, морозило мурашками: брать! Брать без спросу, отнимать, реквизировать, и — не послушаться!

Не платить хозяевам, отбирать у богатых дома, лошадей, пищу, вещи — это справедливо потому, что нажито это народным горбом.

Спасать народ от голода — реквизициями.

Но нигде он не звал работать.

Работать звали противники, и толпа улюлюкала им. А он направлял толпу на буржуев и помещиков, веками заставлявших народ работать на свои буржуйские прихоти.

Большинство населения — бедные. Значит, грабеж — справедлив.

И тех, кто говорил о труде, он называл филистерами, мещанами, мелкой буржуазией, ставя окончательное клеймо.

Мелкая буржуазия — было обидно. Юдифь видела в этой кличке отдаленную почтительность к крупной буржуазии, было в этом что-то от барственного презрения к нищему, который пыжится в богачи.

Милюков писал: «Германским правительством было поручено Ленину пропагандировать мир». И толпа свистела Милюкову, потому что — не хотела в окопы.

*

Особняк на Васильевском уже два месяца занимали солдаты. Поначалу они селились в подвале, потом в комнатах прислуги, не решаясь или, может быть, не смея ступить в господские покои. Поначалу они приносили откуда-то мешки и ящики с продовольствием, потом постепенно обнаруживали домашние припасы, обосновываясь основательно.

— Барышня! — сказала Анюта. — Загадют дом! Лазарет бы, что ли, нам поставить — чтобы хоть какая чистота была. Вонища же…

Мысль устроить в особняке лазарет понравилась Юдифи: хорошо, я