Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Но такого суда не случилось.

Пока заседала Чрезвычайная комиссия Временного правительства, в Смольном институте готовили новый государственный строй люди, которых никак не устраивал февральский переворот…

*

Таврический дворец отчужденно светился желтым тлением в темном неживом Таврическом саду. Там, в полуверсте, за набережной, за черной неподвижной Невою невидимо затаилась Выборгская сторона. Оттуда тянулся тяжелый, бесконечный Литейный мост. А в правый торец дворца, невидимый отсюда, но близкий, всего лишь на выброс штыка, пылал окнами Смольный, стоящий спиною к Неве. Он стоял грозно, распахнув анфилады, как фланги, будто прижатый к воде, но за ним, за рекою, притаилась непроглядная Охта, все та же Выборгская сторона, которой нету пределов. И Смольный глядел в Петроград авангардным батальоном, захватившим плацдарм на левом берегу.

По Шпалерной гремели броневики, автомобили, ощерившиеся мерцающими штыками. Гремели мимо Таврического.

В темном саду оказался бастион русского парламентаризма, загнанный в сырой угол ночным холодным Петроградом…

99

Жестяные закопченные чайники выглядели, как театральный реквизит в холеных руках курсисток. Они пили нечистый кипяток вдохновенно, с какой-то истовостью.

Белоглазые посадские парни остерегались при них материться: барышни все же… Курсистки смотрели на парней с восхищением: это был, наконец-то, народ!

Бывалые солдаты-фронтовики в дерюжных шинелях, смердящих махоркой и окопной псиной, пили кипяток натурально, привычно. Трудно было представить в их узловатых пальцах с черными ногтями фарфоровую чашечку, Курсистки превозмогали себя:

— Товарищи! Благоволите регистрироваться!

Перезрелая красавица Коллонтай (Юдифь невзлюбила ее, как только увидела) цокола каблучками новых сапожек барственно, светски, нетерпеливо, будто собиралась в поле на псовую охоту, а лошадей все не подавали. Почему-то первое, что Юдифь о ней узнала, это то, что Коллонтаиха была старше своего Шляпникова на пятнадцать лет. От красавицы тянуло невыветрившимися духами.

Шляпников Юдифи нравился. Он был крупен, на тяжелом лице его странно сочетались угрюмость и веселье. Посадские не стеснялись его, солдаты слушались — он не заигрывал и не заискивал, как эти бледнолицые гимназисты с горящими глазами.

*

Ульянова в Смольном не было. Он был где-то неподалеку, рядом, они все опирались на него, как на подтверждение собственной непогрешимости, собственной правоты.

Зиновьев, пробывший с ним три недели в финских болотах, полагал себя ближайшим наперсником, хранителем истины. Но власть была у Троцкого. После того, как Петросовет запретил Керенскому вывести из Питера войска, послушные Смольному, и Керенский утерся, Троцкий стал хозяином положения. Если он догадается об этом — он сокрушит их всех. Сдержать его мог только Ленин — далекий, заоблачный, возвышенный всеми до степени бога. Бог находился рядом и диктовал скрижали, не показывая лица. Они угрожали друг другу его появлением, клялись его именем, побивали друг друга его заветами, и каждый полагал себя Моисеем.

Но вот он явился! Невиданный, бритый, в парике, с перевязанной щекою, нетерпимый ни к кому.

Юдифь смотрела на этих людей, которые не ждали его. Он им нужен был там, в подполье, но не здесь. Они получали его записки, письма, которыми он засыпал их. Они принимали их то досадливо, то радостно, то пытаясь отмахнуться от них, то, наоборот, возглашая его торопливые строки, как последнюю истину.

Бледный, больной, близорукий Мартов кричал, что Ленин эксплуатирует темноту, отсталость неграмотных масс, пророчил ужасы и резню — они набрасывались на Мартова, люто, ненавистно. Но Мартов был меньшевик, чужак, его можно было не слушать. Яростный, блистательный Троцкий требовал немедленных действий — они бросались на Троцкого. Но Троцкого нельзя было не слушать: у него был Петросовет, штыки.

Крупный тяжелолицый Шляпников смотрел вдумчиво, будто пытался сообразить — правильно ли понимает. Он сопел, как мальчик, которого обижают.

— Вы разучились мыслить, как революционер! — кричал на него Ульянов. — Вы учились классовому миру, а не классовой борьбе! Надо брать власть! А там — разберемся!

Шляпников не выдержал:

— Может быть — сперва разберемся?

— С кем?! — подскочил к нему Ульянов. — С кем вы собираетесь разбираться? С Керенским? С Коноваловым? У вас страсть к переговорам с работодателями!

Троцкий рассмеялся:

— Александр Григорьевич! Оставьте ваши тред-юнионистские реверансы! Мы или они!

Шляпников шумно вздохнул, оглядел Троцкого — возвышался патлатой шевелюрой над нелепым паричком, прикрывшим голову Ульянова. Ульянов заметил взгляд, сорвал парик, бросил на пол:

— Больше он мне не понадобится!

Шляпников снова вздохнул, сказал тихо:

— Что вы делаете, товарищи? На что вы нас толкаете?

— На вооруженное восстание! — кинул в него пальцем Ульянов.

Штаб вооруженного восстания — Свердлов, Урицкий, Бубнов, Дзержинский и Коба — был сделан неделю назад по яростному требованию Ульянова.

Теперь Юрифь поняла: этот штаб, о котором все тотчас позабыли, был сделан, чтобы сладить с ульяновским напором! У них был июльский опыт! После июльской неудачи к ответу потребовали Каменева, Зиновьева, Троцкого, Луначарского и самого Ульянова. Теперь в случае неудачи есть меньшие! Теперь можно расплатиться недорогими головами, сохранив свои! Нет, Ульянова нельзя провести никаким мертворожденным штабом! Ему нужно восстание, а не штаб. Военными делами Смольного занимаются совсем другие люди — Лазимир, Подвойский, Антонов-Овсеенко, Раскольников, — Ульянов знает это и требует немедленных действий. Он — деловой человек. Юдифь смотрела на него пронзительно, с восхищением.

Неожиданно Ульянов устало и невесело рассмеялся:

— Очень хорошо! Мы сядем и будем ждать!..

И крепко сел на стул.

Вдруг вскочил:

— Ждите! Ждите Учредительного собрания!

— Его вся Россия ждет! — затрубил Шляпников.

— И ждите, если у вас есть время! — шагнул к нему Ульянов. — Вы никогда ни черта не понимали! Какое Учредительное собрание? Чье Учредительное собрание?! Учредилка — это их съезд! И сейчас решается, кто кого! Сейчас! Сию минуту! Немедленно!

Шляпников заревел зычно, грозно, как обиженный медведь:

— Учредительное собрание — это съезд всей России!!!

Ульянов подскочил к нему бесстрашно, уперся ладонями в поясницу, выставив бритый подбородок:

— Какой России? Какой России, господин тред-юнионист? Буржуазной? Помещичьей? Православной? Какой именно России?

Каменев закричал:

— Так нельзя ставить вопрос! В Учредительном собрании у нас будет не меньше трети мест!

— Я это читал в вашем пасквиле в «Новой жизни»!

— Не смейте так называть наше предостережение! У нас будет твердая оппозиция, опирающаяся на массы!

— На какие массы?! На дезертиров?! На безземельных крестьян?! Кто им даст мир и землю? Ваша треть? Ваша дурацкая оппозиция?!

— Так вы что? — изумился Каменев. — Против Учредительного собрания?

— Напечатайте это у вашего Горького! Я против пошлостей в политике и против штрейкбрехерства!

Две недели назад на Карповке, на квартире мадам Сухановой, когда мужа ее, меньшевика Николая Суханова, не было в Питере, Каменев после заседания большевистского политбюро сострил:

— Сударыня,