Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Анюта докладывала конфиденциально:

— Тащут со всего Питера… Вчера Коська Бахнов — золото в кожаном кисете, камни… Федор сунулся было за табаком, а там такой табак — страшно… Я первым делом подумала: паше! Слава Богу, чужое. Он признался — ювелира на Моховой реквизировали.

— А наше где? — неожиданно для самой себя спросила Юдифь.

— Наше — закопано, даже Федька не знает… Кончится все — найдем… Вчера ночью приходили какие-то — пулемет притащили. В двух мешках… Они уже и мне не верят…

— Анюта, — сказала Юдифь, — нужно откопать…

— Свят-свят-свят! — открестилась Анюта.

— Если будем устраивать госпиталь — нужны средства…

— Они найдут, Юлия Семеновна! — быстро зашептала Анюта. — Они найдут! Натащут, нареквизируют, принесут…

— Что же ты хочешь, чтобы мы устроили госпиталь на ворованные средства?

— Ба-рыш-ня! Нынче — все ворованное! Все как есть! Свое бы уберечь!..

В комнату кто-то собирался войти: сопел, кашлял за дверью.

— Чего? — крикнула Анюта.

Дверь открылась. Кудрявый — как оклеенный куделью— выбритый увалень с синими детскими глазами, в кожанке, надетой на полосатую фуфайку, застенчиво держал в руке фуражку.

— Входите, товарищ, — сказала Юдифь.

— Входить не приходится, — опустил глаза увалень, — как вы теперь в Таврическом, просим согласно регламенту. (Поднял глаза.) Заседание, значит. Революционный комитет дезертиров.

Юдифь не ослышалась: на поварне действительно заседал революционный комитет дезертиров. Кто его организовал, она даже и не подумала узнать, но комитет существовал и, как теперь говорили, функционировал.

— Что же это за комитет? — строго спросила Юдифь и спохватилась: — Как вас зовут, товарищ?

— Петька… (выпрямился). Уваров Петр Павлов!

— Петр Павлович, что же требуется от меня?

— Резолюцию надо! Как вы — в Таврическом, а там полный Совет солдатских депутатов. И мы, значитца, туда же…

— Так почему вы ждали? Явились бы гуда…

— Боязно, барышня! А ну — к стенке? Дезертиры же…

— Полноте! В Питере — двести тысяч дезертиров! Знаете вы об этом?

— Как не знать… Неужто двести тысяч? Сила…

— Вот вам и нужно сорганизоваться! И правильно, что вы образуете комитет! Я сегодня же сообщу в Совете!

— Премного благодарны!

— Пойдемте! Я хочу послушать товарищей.

Они спустились вниз.

В поварне, в непроницаемом дыму, в густом запахе рыбьего жира, нечистого тела, — кто на подоконнике, кто на полу, кто на лавках, кто, навалясь на стол, обсуждали свою судьбу тяжелые, опасного вида люди в шинелях, и цивильном, бритые, бородатые, в шапках, простоволосые, человек тридцать по первому взгляду Увидав строгую барышню в кожанке, со сдвинутыми бровями на чистом барском лице, иные привстали было, но тут же уселись.

— Место! — приказал Уваров и спихнул с торца стола замешкавшегося, заглядевшегося на красавицу молодого солдата. Солдат вывернулся неловко, упал на кого-то. Рассмеялись.

— Значит, так, — сказал Уваров, — в сей момент по всей форме докладываю резолюцию…

— Да погоди… Нехай нам барышня скажут…

Пожилой рассудительный крестьянин в странной шапке— суконной, с суконным же шишаком — поклонился не вставая, пришлепнул себя тяжелой ладонью по колену:

— Наша дислокация такая будет… Штык в землю сказано — мы сделали… Брататься сказано — мы сделали… Офицеров в расход сказано — сделано… А теперя выходит— дезертиры? Выходит, нас — к стенке?

— Куды — к стенке? — перебил Уваров. — Нас в Питере двести тысяч!

Зашумели, закричали что-то.

— О том разговору нет, — прекратил шум пожилой крестьянин, — двести тысяч… Стало быть — посчитали… Стало быть, уже трибуналы сидят… Нам сказали — мы сделали… А теперя, выходит, на нас и вина?

— Товарищи! — звонко сказала Юдифь. — Временное правительство дезинформирует вас!

— Верно! — как обрадовался спихнутый Уваровым молодой солдат. — Формирует назад в окопы!

— Товарищи, — пристукнула по столу Юдифь. Она стояла не садясь — ладная, легкая, красивая донельзя, грудка распирает хром, хоть не смотри, на черных волосах фуражечка, личико белое, безгрешное, однако алые губки налиты жаром: должно, все же баба, уже не девка. И при таких губках строгие глаза — что пожелает, сделает, не сморгнет!..

— Товарищи дезертиры! У вас есть твердая опора в вашей справедливой борьбе: большевики! Временное правительство не посмеет вас и пальцем тронуть! Поддерживайте большевиков во всех их действиях! Что же касается вашего комитета — он должен влиться в Совет рабочих и солдатских депутатов! Вы должны осознать себя организованной силой!

Сказала в тишине, никто не перечил, дышали дымом, думали. Дым этот как-то оберегал Юдифь от тошноты, от страшной вони, к которой она беспощадно заставляла себя привыкать еще со времен своего санитарного поезда. Тогда-то она и начала курить.

Она сунула руку в кожанку, извлекла резиновый крученый мешочек (подарок привратника харьковской лечебницы), склонив ресницы, стала вертеть цигарку. И это верчение легкими неземными пальчиками изумило всех до раскрытия ртов. Очнулись, закресали огнивами по кремням, потянули тлеющие труты. Какой-то человек в цивильном, с усиками на непростом насмешливом лице, шагнул, кресанул зажигалкой, и все приостановили свои труты, как бы сообразив, что зажигалка — уважительнее.

— Не желаете ли «Дюшес»? — тихо спросил в цивильном с усиками.

Юдифь не ответила, не глядя на него, прикурила от его огонька, пыхнув едким кануперным дымом заусайловской махры:

— Товарищи! В этом доме мы образуем госпиталь, и я прошу ваш комитет принять посильное участие. Капитализм продолжает калечить солдат на фронтах ради своих корыстных, чуждых народу интересов. Слово «дезертир» очищено от позора кровью трудящихся!

— Резолюцию! — закричал Уваров.

— Постой, — прихлопнул колено ручищей рассудительный крестьянин, — ты нам скажи, товарищ барышня, как теперя с Лениным: шпион он ай нет?

— Нет, товарищи! — снова пыхнула дымом Юдифь.

— Наше дело маленькое, — ответил крестьянин, — а по разумению скажу: ежели шпион — надежнее…

Юдифь не поняла — резон был странным.

— Шпион, — пояснил рассудительный крестьянин, — стало быть, изменил присягу… А — брататься? (Прижмурил левый глаз.) А штык в землю? А господ офицеров — того?.. Что шпион, что дезертир — одна дорога: трибунал… Вот я им толкую, а они не верят.

— Царица была шпионка! — крикнули из глубины дыма.

— А теперя царицы нету, — не обернулся на голос крестьянин, — вот и смекай! Царицу ты часто видел? А энтот — вот он, хучь рукой щупай…

— Царицу б ты пощупал, — хохотнул молодой солдат, но Уваров пресек заварившийся было смех.

— Жеребятины нам не надо, не о том речь… А ежели товарищ Ленин шпион, так на пользу народа! Я им толкую (посмотрел на Юдифь), может, он обдурил Вильгельма, как тогда? Может, он не зря болтался в Германии! Германцу тоже не сладко в окопах!

Юдифь изумилась. Крупская со смехом пересказывала в Матильдином особняке опасения Ульянова в поезде, уже перед самым Петроградом: арестуют, разумеется, может быть, спрыгнуть на ходу?