Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Или это бегство будет прекращено и этот стыд будет снят революционным правительством, или если оно это сделать не может, то неизбежным ходом истории будут выдвинуты другие люди, которые, сняв бесчестие, вместе с тем уничтожат завоевания революции и потому не смогут дать счастья стране.

Выбора нет. Революционная власть должна стать на путь революционный и твердый, лишь в этом спасение Родины и Свободы.

Я, генерал Корнилов, вся жизнь которого с первого дня сознательного существования доныне проходила и беззаветном служении родине, заявляю, что отечество гибнет, а потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах для сохранения и спасения армии и для ее реорганизации на началах строгой дисциплины и дабы не жертвовать жизнью немногих героев, имеющих право видеть лучшие дни.

Необходимо немедленно в качестве временной меры, вызываемой исключительно безвыходностью создавшегося положения, введение смертной казни и учреждение полевых судов на театре военных действий. Не следует заблуждаться: меры правительственной кротости расшатали необходимую в армии дисциплину, вызвали беспорядочную жестокость ничем не сдерживаемых масс. Эта стихия проявляется в насилиях, грабежах и убийствах. Не следует заблуждаться: смерть не только от вражеских пуль, но и от руки своих братьев непрестанно витает над армией. Смертная казнь спасет многие невинные жизни ценой гибели немногих изменников, предателей и трусов!»

А на Васильевском обсуждали послание.

— Другие люди — это он сам — Корнилов! Он готовит контрреволюцию!

— Видите — в качестве временной меры, вызываемой исключительно безвыходностью… Вот вам очевидная слабина… Вот вам — реверанс в сторону гуманизма… Сравните— правительство в ответ на попытку расправы с ним принимает закон, как наказывать виновных — каторга, тюрьма, что совершенно понятно. Но — и здесь экивок: на срок не свыше трех лет! Уразумели? Не свыше! То есть — извините, что мы вынуждены вас потревожить, будучи гуманистами… Видите — не только эти добропорядочные адвокаты — но даже сам славный рубака Корнилов — оговариваются! Либеральничают. Играют в лондонский парламент! Они не понимают психологии масс: карать так карать, миловать так миловать… Не выпрашивать законной смертной казни, а казнить! Стрелять каждого десятого! Мало? Каждого пятого! Без разбора! Без разговоров! И тогда десяток твердых людей подчинят себе тысячу! И поведет эту тысячу туда, куда нужно этому десятку. И мы будем преступниками перед историей, если не воспользуемся либеральной оплошностью врага! Они хотят всенародной добропорядочности, филистерской законности? Это их погубит! Революция — это уничтожение народом своих врагов. Мы постоянно указываем на врагов народа. Это нас укрепит!..

*

Керенского уже никто не боялся, никто уже не опасался пострадать от его руки. Обойдется, как обходилось вот уже полгода.

Но когда генерал Корнилов попытался было навести в Питере порядок, то есть потребовать, наконец, ответа за смертные грехи, цена любого из которых — расстрел перед строем, — Питер всколыхнулся нешуточно.

Потому что это был не Керенский и не Ленин (сказывали — тоже адвокат), а сам Лавр Георгиевич, не знавший слов и ведавший дело.

Корнилов объявил Керенского изменником революции.

Керенский объявил Корнилова тираном хуже Летим

Ленин (в подполье) не оставался в долгу — объявил Корнилова прихвостнем Керенского и обоих — врагами революции.

Брани уже никто не слышал, стало не до брани. Чуяли другое — насмерть обороняться от царского генерала, от смертной казни, ибо надвигалась расплата за волю, за штык в землю, за безместное пребывание на земле.

С лестницы Мариинского дворца серый, с побелевшими глазами Керенский распалял толпу:

— Граждане и гражданки свободной России! Соотечественники и соотечественницы! Братья и сестры! Отечество в опасности! Отстоим революцию от царского генерала, от кровавой диктатуры монархистов!

О Ленине позабыли. Было сейчас не до Ленина. Да и сам он, сказывают, скрылся после июльской крови. Шут с ним, с Лениным. Отбиться бы от Корнилова, от его трибуналов.

Керенский уже и не заикался ни о законе, ни о порядке, ни о верности союзникам — черт с ними, спастись бы самим.

А может, отобьемся от Лавра Георгиевича, и пускай остается Керенский? Надоело уже все… И тысячи агитаторов— и эсеров, и анархистов, и эсдэков, — оставив распри, ринулись навстречу Корнилову делать испытанное свое подпольное дело: растлевать войско, доламывать дисциплину, вбивать в лихие головы измену присяге.

Керенский раздавал оружие рабочим дружинам, вооружал питерский пролетариат — сознательный авангард революции…

98

Сама по себе, будто события ее не касались, работала Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, расследовавшая преступления царского самодержавия.

Чрезвычайная следственная комиссия мало кого занимала потому, что освобожденный человек и без нее знал, что самодержавие — беспощадный враг и самый правильный разговор с ним — это пуля, а не судебные фигли-мигли.

А между тем комиссия эта в первый раз исследовала самодержавие с точки зрения цивилизованного права. Она исследовала царский режим, его провокационный, подпольный, уголовный характер правления, внедрение агентов в общественные организации, тайное и явное подстрекательство и безнаказанный произвол.

Допрашивали полковников, комендантов, министров, членов государственного совета, десятки других известных и неизвестных лиц.

Допрашивали тайного советника Максима Ивановича Трусевича, который по высочайшему повелению расследовал шесть лет назад дело об убийстве премьер-министра Столыпина и был отозван все по тому иге высочайшему повелению.

Максим Иванович сказал:

— Это было всегда и будет до тех пор, пока будет существовать розыск… Если какому-нибудь строю придется отстаивать свое существование, он не сможет без этого обойтись… Если движение подпольно, тайно, прямая борьба с ним невозможна… С точки зрения охраны государственного строя это был прием практики, узаконенный жизнью, обычаями, узусом.

Председатель комиссии, присяжный поверенный Николай Константинович Муравьев, зная, что строй, действующий подпольно, коварно, наконец, сметен с русской земли, спросил:

— Значит, по-вашему, нет государства, которое не имело бы на службе Азефов и не совершало бы убийств своих высоких лиц при содействии или с ведома агента, получающего за это деньги?

Максим Иванович стоял на своем:

— Это будет, пока какому-нибудь государственному строю придется отстаивать свое существование. Не будет называться «департамент полиции», а как-нибудь иначе. Но суть — та же.

Революционная надобность — предъявить миру всю низость, всю подлость, весь срам самодержавия — подкрепляла занятия Чрезвычайной следственной комиссии, и которой принимали участие самые благородные люди воспрявшей России. Сам Александр Блок был ее секретарем совместно с известным историком и литературоведом Павлом Елисеевичем Щеголевым.

Впереди был суд присяжных, существовавший в России, слава Богу, уже полвека. Избавленный от гнусной опеки ниспровергнутого самодержавия, он, наконец, покажет