Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

И вот — шпион надежнее! Так, должно быть, думают все дезертиры, все парии, все изгои проклятого режима, который рухнул!

— Товарищ, — сказала она рассудительному крестьянину, — вы сами ответили на вопрос, что делать! Быть с большевиками!

— Вестимо, — хрипловато сказал кто-то.

Из дыма выбрался небольшой человек, заросший до глаз, однако гладко причесанный на стороны (может быть, мазался елеем). Чистый нестарый лоб его насупился торчащими бровями — глаз не видать. Одет он был в черную косоворотку, в старый, но чистый черный же пиджак, говорил умелым голосом. Юдифь прозвала его про себя поп-расстрига.

— Вестимо, — сказал этот человек, забавно, как бы не нарочито окая, — грехи наши кто отпустит?

— Каки-таки грехи? — вздумал было молодой солдат, но его пресекли:

— Цыть, дура…

— Грехи наши вот они, — сказал поп-расстрига, как бы сокрушаясь, но в сокрушении этом чувствовалось какое-то гаерство, какое-то спрятанное до поры шутовство, — грехи наши тяжкие вон они: батюшку-государя с матушкой-государыней цирлих-манирлих, клюку в руку— грех ай нет? Тяжкий!

Поднял палец, поглядел на палец, зацепился взором и, тыча в потолок, туда же и глядя, продолжал:

— Гришутку куда отправили? В кущи райские! А он оттуда ни привета, ни ответа! Стало быть, и там — пусто! Господа Бога укоротили! Грех ай нет?

Теперь слушали веселее, кто-то хохотнул.

— Далее! Воевать не хочу, дам-ка лучше стрекачу! Грех? С лютеранами трапезу делим! Грех? Купцов грабим, грех? Бездомовно пребываем, грех?

— Ладно тебе, будет…

— Пущай! Весело же…

— То-то! — вдруг вскричал поп-расстрига. — А кто отпустит? (Сощурился одними бровями.) Кто, я тебя спрашиваю, отпустит непомерные сии грехи?

И в замершей дымной тишине, вздев снова палец:

— Один только великий грешник! Который царя изгнал, Бога распял, купца разорил, от лютеранского хлеба вкусил, воевать не желает, бездомовно пребывает, перед властью артачится и шпионом значится! Сей и отпустит грехи!

— Ты эту агитацию брось! — закричал Уваров.

— Чего — агитацию? — возразили из дыма.

— Оттого, что — буровит!

— Буровит, а — дело! На то мы и — того, чтоб смекать!

Поп-расстрига вдруг поклонился Юдифи, сказал смиренно:

— Одна дорога нам — в большевики, ибо в ином месте— казнь египетская или — чего похуже — трибунал.

97

Утром сказали, что убит Соколов. Солдаты семьсот третьего полка набросились на него и еще троих депутатов Петроградского исполкома во время митинга.

Юдифь содрогнулась: отмщение? Как тогда сказал Шульгин? Господа, вам отомстят за ваше легкомыслие. Вы разнуздываете толпу, которая вас растопчет. Соколов тогда смеялся: вы преувеличиваете значение приказа номер один! Шульгин возразил: это вы — преувеличиваете Его прочтут отнюдь не так, как вы его сочинили. В нем будут искать — ату! И найдут.

Но Соколов не был убит. Он лежал во Французской больнице.

Она хотела немедленно навестить его и вдруг подумала: что он скажет? Отшутится? Он испытал на себе то, к чему призывал.

Глупости! Он не к этому призывал. Это была выходка темных людей. Темных ли?

*

Накануне июля Петроград томился одною тоской: пора кончать, надоело.

Горячие сладостные проповеди с балконов, с крыш, с уличных тумб превратили Питер во вселенский храм, из коего изгнали Бога, и всякий мог теперь стать служителем безбожного храма сего не по рукоположению, не по обету, а по единой прихоти.

Чуждая привычкам, обычаям и понятиям революционная словесность, малопонятная не только слушателям, но и пропагаторам, превратилась в единую ярость. Однако и ярость эта стала постепенно утихать: надоело.

Уже жалели о государстве: правил бы — авось обошлось бы, благо царских министров прогнали, а вся беда-то и была от них. Не кликнуть ли назад, ну, скажем, если не хворого царевича или, допустим, не Михаила, то хотя бы Кирилла — революционер хоть куда и — царской крови.

Иные остроумцы поговаривали, что опомнившийся народ одного желает— царя. Но чтобы царь сей был непременно— Володя. И мается народ лишь оттого, что пока еще не уразумел, какой именно Володя ему надобен: Пуришкевич или Ульянов.

Большевики решили напомнить о себе.

Четвертого июля вывели они на Невский проспект стотысячную толпу мирно требовать от Временного правительства хлеба, которого в Питере не было.

Временное правительство бросило было в толпу своих разъяснителей, пытаясь унять, уговорить. И в этот час брызнули с крыш пулеметы.

Ошалевшая полиция, посланная для порядка, не ведая, куда палить — по крышам ли, по толпе ли, — закрутилась на Садовой, на углу Литейного, на Знаменской площади, у Казанского собора…

Вечером в особняк на Васильевском пробрались разыскиваемые полицией боевики.

Свалить дело на Временное правительство было уже не просто. За весь бурный семнадцатый год Временное правительство именно в дни июля пользовалось реальным авторитетом власти. Немедленно организованное гонение на большевиков было поддержано всенародно.

Но закон, которого пыталось придерживаться в своих действиях Временное правительство, оказался самым нелепым и самым коварным оружием в драке с большевиками. Коновалов на чрезвычайном заседании кабинета, когда решалось, как быть с анархией, заявил:

— История нам не простит, если хоть один волос упадет с голов Троцкого и Ленина.

Большевики были противниками политическими, а в обновленном революцией государстве, ставшем твердыней демократии, не пристало расправляться с политическими соперниками методами ненавистной царской охранки. Впрочем, за головы Троцкого, Луначарского, Ленина, Зиновьева обещано было по двести тысяч рублей, однако за головы живые — дабы предстали перед правильным законным судом.

В разбитом жилище Кшесинской по клочьям прокламаций ходили юнкера. И странно было вообразить, что еще недавно с балкона этого дома большевистские ораторы распаляли толпу.

А в подвале особняка на Васильевском тайные, незаметные люди складывали впрок пулеметы и винтовки.

*

Юдифь понимала, что называть Ульянова шпионом очень удобно и доступно. Но, разумеется, никаким шпионом Ульянов не был. Однако она ни на миг не сомневалась, что, если для достижения цели этому упрямцу понадобилось бы что-нибудь пообещать Вильгельму, он пообещал бы не колеблясь. Он не мог никому служить, никому подчиняться. Он заключил бы сделку с чертом, с дьяволом, с кем угодно, но, заключая ее, уже подумывал бы — взять верх.

Вероятно, ни Чхеидзе, ни Церетели, которых уговаривал Коба (наверно, по-грузински, по-семейному), не хотели шума вокруг какого-то прапорщика Ермоленки, который разоблачал Ленина как шпиона. Вероятно, и они понимали, что шпион скорее привлечет к себе разнуздавшуюся бывшую армию. Чхеидзе успокоил Кобу, пообещав, что попросит газеты не печатать клеветы.

*

Одиннадцатого июля Корнилов писал Керенскому из своей ставки, из Каменец-Подольска:

«Армия обезумевших темных людей, не ограждаемых властью от систематического развращения и разложения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит.

На