Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Все время молчавший тихий маленький Коба смотрел на Каменева жестко, неприязненно, как на чужого. Как будто не он защитил в «Рабочем пути» Зиновьева и Каменева от ульяновского гнева. Как будто не они с Каменевым поспешно сочиняли редакционную заметку. Коба смотрел на Каменева немигающими желтыми глазами так, как будто не он воспротивился требованию Ульянова — исключить из партии этих штрейкбрехеров, переметнувшихся к Суханову с Горьким.

Шляпников смотрел в бритое, незнакомое, разозленное вдохновением лицо, наливаясь гневом:

— Вы толкаете толпу на самоуправство!

— Толпу?! — крикнул Ульянов высоко, как бы не обрадованно и даже пустил петуха, — Толпу?! Вы называете толпою организованный пролетариат? Вы называете толпою отряды сознательных солдат?!

И, увидев в дверях Юдифь, крикнул, как выстрелил:

— Закройте дверь!

Но Юдифь не испугалась, о ней тотчас забыли.

Зиновьев устало втолковывал, глядя то на Троцкого, то на Каменева:

— Мы не удержимся… Мы не удержимся… Мы будем изолированы! Нас просто повесят!

— И поделом! — бушевал Ульянов. — Трусов надо вешать! Дезертиров надо расстреливать!

Он кричал на Зиновьева — не кричал, топтал его — как на чужого, будто не знал его и знать не хотел, будто не с ним он так доверчиво и дружелюбно общался в Кракове. Юдифи казалось, что сам товарищ Григорий, ближайший и любезнейший, взрывал Ульянова изнутри одним своим видом. Жестокой, беспощадной, ненасытной ненавистью горели узенькие глаза Ульянова.

— Надо создавать правительство! Если реальная власть у Петросовета, значит, правительство должно быть органом этого Петросовета!

Правительство — орган Петросовета? Этого никто не понимал.

— Как вы собираетесь управлять? — кричал он на них. — Речами? Трескотней? Фразами? Как вы собираетесь удержаться? Как вы дадите мир и землю? Вы играете с огнем, который сами раздуваете своими пошлостями! Нам нужно правительство! И немедленно! И — сейчас! И — сию минуту!

— Я не могу признать такое правительство, — попытался придать насмешки своему голосу Каменев, — я — председатель…

— Вы, — не председатель! — перебил Ульянов. — Вы— баба! Вам торговать книжками на развале! И порнографическими фотографиями!

И снова — к Юдифи:

— Что вы здесь торчите? Что вам здесь нужно?

— Я здесь работаю, — холодно сказала Юдифь.

Он присмотрелся, узнал, попробовал улыбнуться — не получилось. Досадливо протянул ей руку, вяло пожал, не глядя в лицо, отдернул, замер и вдруг все с той же яростью:

— Нельзя играть в революцию! Нельзя отлынивать от революции, когда она стала коренной необходимостью для миллионов рабочих и всех беднейших слоев населения!

— Но почему правительство — орган Петросовета? — округлил глаза Шляпников. — Правительство ведь — не питерское, всероссийское…

— Потому! Это — революция! Нам некогда ждать! Это и будет тот самый орган, которого вам не хватало, чтобы быть полноценным Советом рабочих и солдатских депутатов! Если вы так щепетильны, назовите Петросовет — Советом России! Конвентом! Чертом! Дьяволом! Но не сидите сложа руки! На месте этого дурачка Керенского я бы вас всех давно побил пушками! Был день Петросовета! Весь Питер вышел на улицы! Он дал вам власть! Она — ваша! Вы убедили в этом рабочих, солдат, бедноту! Осталось убедить в этом самих себя! У вас — большинство и не только в Питере, но и в Москве! Главное — ввязаться, если вы большевики, а не балаболки и не репортеры «Новой жизни»!

— Центральный Комитет счел исчерпанным этот инцидент, — начал было Каменев, но Ульянов махнул рукою, будто не слышал:

— Весь Питер ощетинился штыками! Власть в наших руках! А вы сидите, как бабы, не зная, что делить!

Бритый, незнакомый, свалившийся неожиданным громом, он метался возле стола, и они смотрели на него раздраженно и не смея перечить.

— Так, может быть, у вас уже есть Совет министров? — тяжело спросил Шляпников.

— Есть, — накинулся на него Ульянов, — и вы будете министром труда! Вас устраивает?

— Прежде надо взять Зимний, — жестко сказал Троцкий, сказал так, как будто не он еще утром ругал Подвойского за торопливость.

Ульянов резко повернулся к нему:

— Так — возьмите! Возьмите, если вам так уж необходим эффект! Но почему до сих пор не взят телеграф и телефон? Почему не взяты вокзалы? Это легко, понимаете? Легко! Потому что вы даете мир и землю! Не обещаете, а даете! Указом, декретом! Законом!

Каменев возразил:

— А что скажет съезд?

— Съезд? — удивленно воскликнул Ульянов. — Съезд?.. Что — съезд?.. Съезд примет представленные новым правительством декреты о земле и о мире! И эти декреты нужно готовить сейчас же, немедленно!

— А когда брать Зимний? — насмешливо спросил Шляпников.

— Завтра! — кинул пальцем Ульянов. — Завтра!

— Правильно! — вдруг пробасил Дыбенко. — В самый раз! Костя Окашев вывел оттудова пушки. Там — пусто, одни бабы… Прихлопнем, как муху…

Угловатые движения Дыбенки, должно быть, развеселили Ульянова. Он попытался улыбнуться:

— Вот видите, Костя Окашев! Очень хорошо!

— А чего тянуть, — сдерживая гнев, набычился Шляпников, — давайте прямо сейчас!

Ульянов не воспринял ни гнева, ни сарказма.

— Сегодня — рано, — сказал он спокойнее, — сегодня съезд еще собирается, и у нас нет большинства.

Он осмотрел всех и вдруг, притопнув ногой:

— А послезавтра-пиши пропало!

— Почему? — не понял Зиновьев. — Послезавтра съезд полностью соберется…

Ульянов уперся ладонями в поясницу и вытянул к товарищу Григорию бритое лицо, скошенное скулами.

— Вы не политик, батенька! Вы — авантюрист! Я вам это всегда говорил! Мы — не налетчики! Революционный переворот должен быть узаконен представительным органом! Съездом, черт побери! Мы идем к законной власти, а не к захвату Зимнего дворца, как кажется вам с Каменевым, Горьким, Сухановым и всеми вашими тутти-фрутти!

— Съезд и решит вопрос власти, — начал Зиновьев, пропустив тутти-фрутти.

Ульянов глянул сощуренно:

— А вы уверены, что у нас на нем будет большинство? Вы уверены, что сюда не наползет контрреволюционная сволочь?

— Она и завтра наползет, — сказал Каменев…

— О-ши-ба-е-тесь, — в такт каждому слогу закачал головою Ульянов. — Завтра у нас будет большинство! большевики и эсеры! Наши уже почти все — здесь! Мы возьмем власть, выйдем и скажем: вот — власть! Что вы с ней сделаете? И они примут власть! И утвердят ее! И она будет законной! Нужно поставить съезд перед фактом! Нужно решиться вылезть из-за печки! Двоевластия уже нет! Нужно смело объявить об этом! И — всем трудящимся массам, а не болтунам из «Новой жизни»!

— Оставьте «Новую жизнь» в покое! — вдруг закричал Каменев. — Мы ни от кого не скрывались! Цека признал исчерпанным этот инцидент!

— Не цека! — остро вскрикнул Ульянов. — Не цека! А скрытые штрейкбрехеры, ни черта не смыслящие в происходящем!

— А когда полностью соберется съезд, — насмешливо проокал Шляпников, — вы уверены, что он одобрит ваш налет?

— А это