Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Мы предписываем вам под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дела, пока не прибудет в ставку новый главнокомандующий или уполномоченное им лицо на принятие от вас дел!

Выпрямился, не вынимая рук, посмотрел на каменное лицо Кобы. Пока телеграфист стучал, нетерпеливо дернулся, увидел Крыленку с замершими на ремне кулаками, облизнул губы:

— Дальше… Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко!

Телеграфист шевельнул натянутым затылком.

— Подписали Ленин, Сталин, Крыленко!.. Вот теперь разговор окончен!

И с облегчением рассмеялся:

— А вы, товарищ (телеграфисту), не бойтесь! Ничего не бойтесь! Это революция!

Он засеменил по комнате. Щелки глаз его сверкали точечно, скулы порозовели. Руки мешали ему, он совал их в карманы, закидывал под пиджаком за спину, цеплял большими пальцами проймы жилетки. И вдруг, как спохватился, замер на повороте:

— Товарищ главнокомандующий! Чего вы ждете? Отправляйтесь в Могилев и — немедленно!

103

Коллонтай рассказывала:

— Высокий представительный старик… Борода крыльями в стороны и мундир… Галуны… И тупой-тупой! А я — министр! А он — не пускает! Допущу, говорит, от начальства — нагоняй… Не велено!

Она беззаботно рассмеялась и добавила:

— Придется — завтра!

Юдифь резко встала. Коллонтай вздела брови:

— Что с вами, милочка?

— Я ничего смешного не вижу в вашем рассказе, Александра Михайловна, — краснея от смущения и четче, чем хотела, сказала Юдифь.

— Но такой тупой-тупой швейцар! — всплеснула руками Коллонтай.

Юдифь чувствовала, что старая красавица раздражает ее. Она сдержанно спросила:

— Где помещается министерство государственного призрения?

— Что вы хотите делать?

— Я хочу передать его революции.

— Вместе со швейцаром?

*

Увидев молоденькую барышню в кожаной тужурке, швейцар спросил с почтительным высокомерием:

— Что изволите искать, барышня?

Юдифь прошла мимо и стала подниматься по лестнице.

— Барышня! — двинулся было за нею швейцар.

Она обернулась:

— Поди-ка сюда, братец…

Швейцар удивленно, но послушно приблизился. Она стояла на ступеньке, глядя на него повелительно и вместе с тем просто, как и полагалось глядеть высокородным господам. Швейцар забормотал:

— Извините великодушно… Не признал-с.

Большевицкая тужурка смущала его.

— Все ли чиновники в департаменте?

— Никак нет-с, — поклонился швейцар.

Юдифь поднялась по лестнице в канцелярию.

— Господа, — сказала Юдифь, — мне нужны ключи.

— Это бесподобно! — воскликнул молодой чиновник в каштановых бакенбардах. — Господа! Нашей гостье нужны ключи! Смею спросить, для чего?

Юдифь холодно осматривала присутствие, лепной потолок, высокие продолговатые окна.

Чиновники веселились.

— Я жду, господа, — повторила Юдифь.

Молодой чиновник в каштановых бакенбардах подошел к ней вплотную и, подняв руку, прикоснулся к ос подбородку:

— Милочка…

И замер, почувствовав, как в его живот упирается дуло.

— Ключи! — четко и громко сказала Юдифь,

Чиновники побелели и стали выбираться из-за столов.

— Ни с места! — приказала Юдифь и, подняв голову к бледному, даже зеленоватому лицу, отороченному коричневыми бакенбардами, спросила: — Вы, вероятно, здесь самый главный красавец?

— Да-с, — стараясь не шевелить губами, ответил чиновник.

— Тогда благоволите распорядиться. Иначе я вас застрелю.

— Господа, — так же, не шевеля губами, произнес он, — господа… Умоляю вас… Отдайте ключи…

— Но за ними нужно выйти, — сказал пожилой лысый чиновник, — их здесь нет.

— Они, — начал было красавец, но пожилой перебил его:

— Их здесь нет…

— Idiot que vous-etes! Je vais appeler quelque un…[10]

— Vous ne quitterez cette chambre… Sinon je decharge ce pistolet sur mon vis-a-vis… Et peut-etre encore sur quelqu’un de votre compagnie…[11]

— Пардон, мадам, — пробормотал пожилой чиновник, — ву парлэ франсез…

— Ключи! — сказала Юдифь.

— Вы не имеете права! — истерично крикнул полный чиновник.

— Тише, господа, — прошептал красавец, — умоляю нас.

— Вы не герой! — крикнул полный.

— Может быть, вы станете на его место? — спросила Юдифь и спрятала пистолет.

Шатен вытер мокрый лоб:

— Нельзя же так шутить, право…

— Господа, — сказала Юдифь как ни в чем не бывало, — вы можете оставаться на местах и продолжать служить в этом департаменте, который отныне будет называться народным комиссариатом.

— Я согласен при одном условии! Если вы будете нашим министром, — сказал пожилой лысый.

И все рассмеялись искательно и облегченно.

104

В ноябре Москва стреляла по самой себе, главным образом, по Кремлю. Зацеплены были пушками Чудов монастырь, Никольская башня, снесена крыша с Беклемишевской. На Никольских воротах расколота чудотворная икона Николая Угодника. Снаряд влетел в Спасскую башню, задел механизм курантов, стрелки (обе) остановились на цифре «8». Попали снаряды в Борисоглебскую церковь на Поварской, в кадетский корпус, в Александровское училище. Москва крушила самое себя без петербургской чопорности, по-простому, как учил Мамай.

В Москве острословов не занимать. Думали — к чему бы Господь остановил Спасские часы на такой цифре? Думали, думали, додумались: восемь? Восьмая заповедь! «Не укради». Смешно, конечно…

В помещении Всероссийского союза торговли и промышленности принимались ежедневно с десяти утра до четырех пополудни пожертвования на восстановление, принимались от всех, кому дороги святыни Кремля. Принимал пожертвования Михаил Васильевич Челноков. Деньги шли скупо, нещедро.

Двадцатого декабря заводское совещание предписало немедленно закончить производство снарядов всех калибров. Дернутая мощным поводом промышленность, как разогнавшийся конь, врезалась в землю, ломая ноги. Не перестроенные, не прилаженные к мирной продукции заводы выкинули за ворота рабочих. Мир народам, провозглашенный новой властью, начался повальной безработицей.

Семен Николаевич Банков, не хуже других ждавший целесообразной ответственной власти, читал предписании номер четыреста шестьдесят два, не веря глазам. Были в этом документе странная преемственность: еще перед отречением царя старая власть предупредила Ванкова сворачивай производство. И вот, как бы переждав Временное правительство, новая власть с присущей ей бескомпромиссной энергией завершила начатое. Служившим при организации некто Левин — тихий невзрачный служащий, вольнонаемный чиновник, кто бы мог подумать, что он большевик — тихо подтвердил действительное! и документа. Мир народам! Ни одного снаряда! А у немцев? А у немцев — по-прежнему. В чем же мир? В том, что нечем отстреливаться? Может быть, действительно, верх взяла немецкая партия? Может быть, Россия отдается кайзеру? При царе не удалось, так теперь, при Ленине? Может быть, не зря он был пропущен в пломбированном вагоне через Германию? Может быть, — мир народам — входит в планы германского штаба?

Но — безработные! Сотни тысяч голодных людей без дела, без занятий! Что собирается делать с ними Смольный? В них же опасность для новой власти! Они же потребуют хлеба!

Генерал Банков не понимал происходящего. Он искал разгадки и, утешая себя, находил: ему, как военному человеку, импонировала организация, иерархия, сплоченность большевиков — этот тихий Левин, невзрачный, незаметный, до поры тайный, до времени подспудный, заранее предусмотренный и вдруг возникший с неохватными полномочиями! Так, может быть, они знают,