Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— И смех и грех — уголовные! Не уголовные, а, скажу я — безголовые! Хочу у Якова Михайловича попроситься— к уголовным. Я из них людей сделаю, большевиков первый с-орт! Факт, а не реклама! У меня глаз — ватерпас! Что такое большевик? Это — анархист с политикой: руки анархиста, зубы анархиста, а голова — прошу подвинуться! Голова соображает, для чего руки и зубы! Но — соображает про себя! Про свободу все говорят, и Милюков молол, и Чернов мелет. А как ту свободу сделать, одни большевики знали — знали да помалкивали до поры. Организация! Надо Вильгельма обдурить? Обдурим! Надо слова говорить — скажем! Потому что на уме у нас одно: реквизиция всемирной буржуазии для справедливой жизни пролетариев всех стран!

*

Она прибыла в чужой дом, настолько чужой, что ей казалось — она не знает ни расположения комнат, ни порядка жизни, Она отгораживала от себя подробности. Она старалась не ходить, не думать, не видеть. В Анютиной комнате, где ей предстояло ночевать, висел образок и теплилась лампадка. В свою комнату она не пошла, как не пошла в кабинет отца, как не хотела видеть у буржуек обломки мебели и обрывки книг. Она сидела на Анютиной кровати, не понимая, зачем она здесь. Голова была пуста. И вдруг цепочка, на которой висела лампадка, оживила в ней Анютины слова: «Барышня! Наше все закопано! Даже Федор не знает!» Юдифь не хотела спрашивать — откопали, не откопали. Она отгораживала себя даже от памяти.

В комнату постучали. Юдифь вскочила и чуть было не крикнула: «Павел!» Но в двери стоял Коршунов.

Он был в поддевке, шея обмотана шарфом, на голове треух. Она никогда не видела его в таком наряде, но узнала сразу и сразу пришла в себя:

— Евграф Лукич! Что это за маскарад?!

Коршунов, не снимая треуха, оглядел комнату:

— Хорошо живешь…

Вошел, сел на сундучок у двери, увидел образ, но не перекрестился, а только снял шапку. Юдифь села на кровать, напротив.

— Прощаться пришел, — сказал Коршунов.

— Что так? — дернулась как бы на шутку Юдифь, но Коршунов только вздохнул…

— Будет врать… С победою вас!

— Это приятно слышать. Не думаете ли вы записаться к нам? — с деланной насмешкой сказала Юдифь.

— Записался бы. Не возьмете! Буржуй есмь… Пристрелить — пристрелите, записать не запишите.

— А вы попросите!

Коршунов стал вдруг серьезным и сказал как о деле обыкновенном:

— Сейчас не время… Придет время, и буржуев станете записывать, а пока — время расстреливать… (Усмехнулся, как бы жалеючи.) Ты вот — большевичка, а сомневаешься, победили ли… Победите!

— Я в этом не сомневаюсь!

— Что ж сомневаешься?

— Интересно знать точку зрения врага революции…

Коршунов вздохнул:

— Революции я не враг, голубушка… Это большевики — ее враги, потому что они — насупротив революции пошли… По-нынешнему, по-собачьему говоря, левее левых.

Ей почему-то стало жаль Коршунова:

— По-вашему, они контрреволюционеры?

— А как же! За ними народ хлынул, а народу революция вроде ходынской забавы — кружки бесплатною дают!.. Грабь, стало быть… А что он при этом сам себя потопчет — ему не видать…

— А вам — видать?

— А мне видать… Он, народ-то (кивнув на дверь, за которой шумел чужой дом), ваши тары-бары про вселенский интернационал не слушает, не-ет… Он другое слушает… Вы ему мир посулили — ура, землю посулили — ура… А как вы мир устроите, когда самая ярость кругом? А землю как? Земля-то — не идея, ее митингами не вспашешь…

Она возразила привычно, как на митинге:

— Диктатура пролетариата даст мир и землю!

Коршунов посмотрел из-под бровей с интересом:

— Над кем диктатура-то? Над мужиком?.. А в чем диктовать-то вы ему станете? В земле! А больше ни в чем. Вот и смекни — оставите вы ему землю или передумаете?

— Глупости, Евграф Лукич! Вы всегда говорите странные вещи! Вы умны, а логики у вас никакой! Как же мы можем отнять землю, если основа нашей программы — дать ее!

— Дать, дать… Всякая власть в России об одном заботилась — не давать мужику набираться силы… А всякая власть — от Бога… И вы — от Бога, за прегрешения наши…

— Евграф Лукич! Вы снова за свои каламбуры! В России появилась новая власть! Народная! Небывалая!

— Небывалой власти, голубушка Юдифь, не бывает… У Господа власть небывалая, а у нас, рабов его, бывалая, хоть царь, хоть Троцкий… Аппарат насилия, так я говорю? Вот и вся российская власть…

— Да вы понимаете, что теперь к власти пришел весь народ! Весь!

— Ну-к што ж… Весь так весь… Это ж сколько теперь городовых да околоточных будет?.. Где уж тут землю пахать?.. Нет, Юдифь, не знаете вы народа… Он без царя в голове сколько хочешь проживет, а без царя на троне — недолго…

— Ну и кто же будет этот царь? — усмехнулась Юдифь.

— А я почем знаю? Это тебе лучше знать.

— Не будет царя, Евграф Лукич!

— Ну-к что ж… Слава Богу… Значит, пропадете…

— А говорите — победим! Почему же тогда?!

Он не слушал, продолжал свое:

— Мыслимое ли дело? Отмена частной собственности! Народных представителей — под замок!..

— Какие они представители, Евграф Лукич! Их же никто не выбирал!

— А вас кто выбирал?

— Как кто?! — искренне удивилась Юдифь. — Народ!

— Вот я и говорю — народ… Их — люди, а вас — народ. Вы и главнее… С людьми разговаривать можно, а с народом поди — поговори! Ему такое надо крикнуть, чтобы он в ответ — ура!.. Иначе — затопчет…

— Евграф Лукич! — воскликнула Юдифь. — Как вы можете так о народе? Вы же сами из народа!

Коршунов потускнел знающей улыбкой:

— Я-то могу… А вот вы-то — не можете… Я-то его знаю… Ему-то (опять головой на дверь) в работниках еще походить лет сто, пожить честью, не воруя… Бороду чесать научиться… Интерес свой понять… А вы его сразу — на митинги, детскую ярость его распалять, немецкими словесами потчевать… Брат брата не понимает. Будто Вавилон наступил. Помнишь, мы с тобою ездили Митьку Колябу глядеть? Юродивого, предсказателя… Глух был да нем, бедняга, а пророчествовал… И верили! А отчего? Оттого, что верить хотели! Гришка Распутин десять лет державою управлял. Чем управлял-то? Наговором. Слово петушиное знал! Вот и вы с петушиным словом явились!..

Он встал, надел треух, взялся было за ручку двери, но — задержался:

— Что ж не спрашиваешь про Павла Михайловича? Или — знаешь?

Вопрос