Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

революционной справедливостью, погнал на фронт насильно сколоченный отряд петроградских артистов! Что вы делаете? При бумажном голоде вы издаете дикие сплетни о царице взамен вчерашних порнографических романов! Демагоги и лакеи толпы, что вы делаете?

Нет, Горький уже мешал активно, язвительно, опасно. Еще не поднималась рука шлепнуть его за саботаж, но делать что-то с ним надо было. И — поскорее.

Брестский мир обухом качался над головами людей Смольного, Брестский мир, любою ценой! С аннексиями, с контрибуциями, с чертом, с дьяволом! Хотят три миллиарда? Дать! Десять? Дать! Только поскорее — революцию нужно сохранить ценою любых жертв! А потом! — посмотрим!

Горький не унимался. Он обзывал Ленина обиженным бездарным ученым, для кого люди — вроде собак и лягушек. Он обзывал его мстителем за свою жизнь неудачника, индивидуалистом, презирающим всех и вся…

Ленин будто не слышал. Проклятый мир не лепился ни с немцами, ни со своими присными.

В перерыве между заседаниями без согласия, без толку, без конца, Ленин как очнулся — до Горького ли теперь?

— Послушайте! А не уехать ли ему, пока цел со своим идеализмом? Пролетарка требует перебить, перевешать, перестрелять врагов революции, а господин Пешков хочет, чтоб она улыбалась, как Богоматерь Младенцу! Он хочет сделать из пролетарки Мадонну, Антигону, Юлию Рекамье!.. Не верю я, что он написал «Мать»!

111

Ходоки толклись в Смольном, следя лаптями, стуча чоботами, проникая к самому, только к нему, потому что окромя его теперь в России никто ничего не может. Он один знает, как быть и что делать. Ходоки проникали через три караула, через земляков, стороживших ходы-выходы, лукавством, гостинцами добирались до третьего этажа, до секретариата, из окон которого вытянулись в мир Божий пулеметы, возле коих дежурили товарищи латыши.

Добирались, степенно кланялись, ставили перед барышнями подношения — караваи, паляницы, сало, сверкающее алмазами крупной немолотой соли.

— Хлебом вы, чай, нуждаетесь… Нам бы — до самого…. И документ выдайте — были, мол, видели, а то — не поверят…

Иные с белым, ситным, мягким (сдави — вновь возрастет) ждали, пока сам хоть на миг выскочит, робели, увидав, но кланялись степенно:

— Сход с новым совдепом положили почтить нашего дорогого защитника…

— Товарищи-крестьяне! У меня времени не хватит, чтобы все это съесть!

— Блин — не клин, дорогой деятель, а дозволь узнать, как быть с владельческой землицей, купленной еще эвон когда через бывший хрестьянский банк? За нее трудовые плочены, а комбеды желают и ее — того…

— К Шлихтеру, товарищи, к Шлихтеру! У него все указания советской власти!

— Неужто он лучше тебя скажет? Нам надо, чтоб крепко было: путь не близкий.

Мир, Брестский мир теплился за дверью, задуваемым спором о мировой революции.

Ходоки брели к Шлихтеру, оставив ситный на столике — ешь, дорогой наш вож, кушай…

— Почта, Владимир Ильич…

— Скорее! Что там?

Юдифь читала вслух:

— Пишет… кухарка… Украли у нее сто рублей, кровно заработанные ценою горьких обид. Прикажите полиции вернуть, друг обездоленных…

— Скажите Коллонтай…

— Еще, Владимир Ильич… Дозволь нам сеять опосля свеклы пшеницу. Земля у нас хорошая…

— Пускай сеют!

И — к двери.

И вдруг — от двери:

— Как — опосля свеклы?! А сахар? Республике нужен сахар! И скажите Горбунову — в последний раз! Пусть составит список лиц, имеющих право входить ко мне без доклада! Иначе он попадет за решетку!

Мир, мир, мир гремел за дверью.

Два месяца немцы набивали цену, играя несогласием, спорами, разбродом Смольного. Американцы простодушно предлагали Крыленке по сто рублей за каждого воюющего с немцами русского солдата: вероятно, Смольный нуждается в средствах? А Россия делила землю, не зная, не ведая, что эту землю ждет, если не будет мировой революции.

*

Горький плакался запоздало, отчаянно. Читали его уже одни буржуи — читали, забившись от недреманного глаза чеки, удивляясь, как позволяют Горькому печатать газету? Относили несуразицу эту на счет старинной дружбы Ленина с певцом Буревестника. Благородное терпение Председателя Совнаркома вселяло надежды на лучшие времена — авось опомнится: ведь — университетский, даром что экстерн; ведь — присяжный поверенный (— Помощник, сударь! Помощник-с!), ведь — сын статского генерала, даром что выслужившегося из податного сословия. Ведь в семействе, говорят, крепок был Бог — генерал не пропускал ни одной обедни. Верили, надеялись — хотели верить. Ведь дружили домами — Илья Николаевич Ульянов и Федор Иванович Керенский. В несчастье семейном, после казни старшего сына Александра, кто по-христиански разделил горе? Керенские. Кто хлопотал о детях, о самом юноше Володе? Керенский…

Удивлялись — откуда вдруг выплеснули на свет Божий симбирские сведенья?

Отцы дружили — дети оказались в принципах. Говорили — в принципах, по-тургеневски. Время такое — все в принципах. Ну, прогнал Владимир Александра (уточняли ехидно: Володя Сашеньку), а Россия-то при чем? Россия, жизнь? Неужто не обойдется?

Буржуи мели улицы. Газеты писали: как использовать буржуазию для пользы пролетариата, если ни к чему она не пригодна, кроме физического труда? Писали умно, философствуя, веря свято во что пишут. Дали в холеные руки метлы — справедливость торжествовала — кто был ничем, тот стал всем, а кто был всем — мети улицу, не все коту масленица!

112

Медные скакуны, египетские сфинксы, гранитные колонны вдруг омертвили Санкт-Петербург, упокоили, как надгробия, отбросили в прошлое.

Мраморные боги с отбитыми носами, со вздетыми культяпками рук, с причинными местами, заляпанными паром, грязью (мухи роились над фиговыми листьями, над женской неприкрытостью), не почувствовавшие ни битья, ни уродования, ни истязания, ни осквернения, улыбались прекрасными лицами.

Не виноватые ни в чем, как только могут быть невиноватыми склепы, стыли на Невском дома с отбитыми карнизами, с фанерою в проемах окон, с черными трубами печек, торчащими между колонн. Белые ночи не серебрили — притеняли тяжелым сизым свинцом непонято для чего взгроможденный город.

Тридцатого мая умер Плеханов.

Он жил, как не жил, больной, обреченный, созданный для того, чего не дано увидеть. Его терзали обысками революционные матросы, с него срывали маску ученики, его клеймили изменником и буржуем ораторы на митингах, А он смотрел чистыми, усталыми, слезящимися глазами, как старая собака, выгнанная со двора за ненадобностью. «Ленин ваш сын, геноссе Плеханов», — говаривал ему Виктор Адлер не то шутя, не то упрекая. «Если и сын, геноссе Адлер, то — незаконный…» Это было недавно или — давно, когда руки и носы мраморных богов были еще целы. «Не слишком ли рано мы в отсталой полуазиатской России начали пропаганду марксизма?» Это было уже после всего. Это уже никого не касалось, как