Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Юдифь, ты? — услыхала она сдавленный голос Наташи.

— Я… Открой…

— Сама открывай! У тебя ключ! Я боюсь…

— Открой… У меня нет сил…

Отлетела щеколда, и звук ее вернул Юдифи силы. Наташка стояла в белой до пят сорочке.

— Как бы я открыла, — устало проговорила Юдифь, — если ты заперлась на засов?..

Наташка затолкала ее, захлопнула дверь, задвинула щеколду. Руки ее тряслись.

— Ты слышала — стреляли…

— Это я, — сказала Юдифь, — их было двое… Омерзительные… Вонючие…

И, как была, упала ничком на расстеленную Наташкину лазаретную койку, не разжимая кулака. Плакать всласть.

109

В сизом февральском утре толпа возле Смольного угрюмо слушала оратора, тяжело дыша. Оратор в распахнутой студенческой тужурке, под которой была потертая меховая телогрейка, бросал в толпу кулак с зажатой шапкой, в лад словам. Он стоял на платформе грузового автомобиля. Лицо его, обросшее молодой бородою, сверкающее стеклами пенсне, дергалось с каждым словом. Что там находилось на платформе, Юдифь не видела.

— Выстрел в грудь — это выстрел в сердце Революции! — кричал оратор. — Выстрел в голову — это выстрел в мозг Революции! Буржуазия мстит! Буржуазия подстерегает нас в подворотнях!

Юдифь обмерла, сердце заколотилось в горле. Она поняла, что там на платформе. Она пробиралась сквозь тесноту шинелей, тужурок, поддевок. Ее пропускали нехотя, ворчливо. Поднявшись тяжелыми ногами по ступеням, Юдифь обернулась. На грузовом автомобиле у ног оратора лежали матросы. Она узнала их вмиг. Один был большой, тяжелый, другой короткий, с прикрытым какой-то тряпкой лицом. Юдифь побежала к дверям.

— Мандат, мандат, — лениво потребовал часовой в надвинутой на лоб папахе, — куда летишь?..

Мандат находился в муфте, придавленный, как камнем, тяжелым теплым маузером. Боясь вынуть маузер, она неверной рукой извлекла ветхую потертую бумажку.

— Чего ковыряешься, — лениво подбодрил часовой, — лимонка у тебя там?.. Вон — видал (кивнул бородою на оратора), двоих этой ночью… Отстреливается капитал…

— Сейчас, сейчас, товарищ, — бормотала Юдифь, вытаскивая сложенный вчетверо мандат.

Часовой посмотрел, кивнул:

— Я тебя и так признал (Юдифь обмерла). Так-то, дорогой товарищ… Стреляют нашего брата…

Сразу за дверью, за загородкой в бывшей швейцарской гремел спор:

— Я не сомневаюсь! Враг скрывается в том же доме, где произошла трагедия! Мы должны арестовать поголовно всех и держать их до тех пор, пока не дознаемся, кто стрелял! Вплоть до выборочных расстрелов! Они уже стреляли в Ильича! Чего вы ждете?!

Кричал Велтистов, она узнала его и помимо воли замедлила шаг.

— Погоди расстреливать… Ты документы видел?

— Нет документов! Их похитили! Их не могли не похитить!

И вдруг неожиданно чей-то незнакомый вразумляющий негромкий голос:

— Послушайте, товарищи. А если это — не то, что вы полагаете?

— Как — не то? Мы хороним наших товарищей! Их тела еще не остыли!

— Да хороните на здоровье… Но с чего вы взяли, что это преднамеренное убийство?

— А что это?!

— Может быть, это — самооборона?

— Самооборона?! Тем хуже! Если это самооборона — следовательно, у обывателей имеется оружие! А коль скоро у обывателей имеется оружие — грош цена чрезвычайке!

Юдифь побежала к лестнице. Рука ее тряслась в муфте на теплом маузере.

110

Больше всех донимал новую власть Максим Горький. Пролетарского писателя как подменили. Вот что делает с пролетарием золото: разбогател, разжился и сам стал буржуем. «Новая жизнь» не кричала, не митинговала, не проклинала, нет. Она втолковывала, сокрушалась, взывала к рассудку, воспаленному удачей, победой. И это было особенно опасно, потому что по-горьковски действовало на неокрепшую в классовых боях околореволюционyую публику.

— Вы дикие русские люди, — втолковывал Горький, — вы развращены и замучены старой властью, вам она привила в плоть и кровь свой бессмысленный деспотизм. Вас нельзя судить по той же причине, по которой не судили за Ленcкий расстрел, за девятое января, за пятый год. Это — суть России, вы ничего не изменили в ее сути… Будьте же человечнее в эти дни озверения!

В Смольном было не до Горького. Чрезвычайка выжигала каленым железом сопротивление поверженной буржуазии. Чрезвычайка расстреливала своих — заворовавшихся, нестойких в борьбе. После покушения на Ленина, после ранения швейцарского коммуниста Франца Платтена ясно было каждому, кто не слеп: враг еще не сдался. Враг не сдался, следовательно, подлежит уничтожению. Горький, бывший товарищ Горький, отступился от революции. Товарищ Троцкий уже объявил его худшим из меньшевиков, товарищ Зиновьев высмеял его — Горький чешет пятки буржуазии!

Но это был Горький. Привычка к нему, оглядка на пего оказались делом не шутейным. Это не свой брат революционер вроде Рязанова или Шляпникова, это не поверженный Мартов, не колеблющийся Прошьян, не фурия — Спиридонова. Это — Максим Горький, вознесенный двадцатью годами борьбы над самою борьбой — над дискуссиями, над расколами, над богоискательством, над Плехановым — надо всем, что было буднями революционных схваток в подполье. Он был вознесен всеми — как по молчаливому уговору — всеми — большевиками, меньшевиками, эсерами, даже кадетами, даже иными прогрессивками. Вознесен всеми, а был — за Ленина, за большевиков! Что с ним делать теперь, когда большевики пришли к власти, а он отступился?

Молодые горячие головы обсуждали в самом Смольном горьковскую «Новую жизнь», будто не было ни большевистской «Правды», ни советских «Известий», ни плехановского «Единства», ни эсеровской «Воли народа».

— Большевизм — особенность русского духа. Мы — народ — мессия по пророчеству наших учителей Достоевского и Толстого!

— К черту Толстого и Достоевского! Он нам тычет и нос дурацкий силлогизм: стоит ли все это слезы ребенка! Дети уже плачут! И для того чтобы они не плакали, нужна борьба! Оставьте вашего Достоевского! Это не лучший авторитет для революционеров! Горький сам его не любил, пока не продался буржуазии!

— Оставьте! Он прав! Мессия! Но с привычной расейской оглядкой на барина! На немецкую революцию, на китайских рабочих, на латышских стрелков, на европейский пролетариат, на интернационал, на Маркса, но только не на свои силы! Народ, народушко, мужик как пряник! Посмотрите, что сделал с Санкт-Петербургом за три месяца наш пряник!

— Убирайтесь к меньшевикам вместе со своим Горьким!

— Видите?! Убирайтесь! Почему вы не хотите слушать? Горький умоляет об одном: прислушайтесь! Прислушайтесь! Возбужденное невежество движется к власти! Неквалифицированные рабочие уже избивают мастеров— суть рабочего класса! Они расправляются с ними, как с лакеями капитала! Вы же сами это видите!

— Солнце Разума и Красоты придет к власти! Сокол и Буревестник, плевавшие на вашего Горького!

Горький не давал покоя:

— С чем вы собираетесь жить, израсходовав свой мозг? Сытин — в тюрьме, ассенизатор революции Бурцев — в тюрьме, Карташов, Бернацкий, Коновалов! Измайловский полк, движимый