Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Первое февраля восемнадцатого года перескочило сразу на тринадцать дней вперед, поторопив, погнав государство в европейское цивилизованное время, в новый стиль.

Новая власть отменяла, запрещала, вымарывала Россию. Ободранный, ощипанный новый язык — новое письмо — без еров, без ятей, без фиты, со скверной волосатой и на обертку негодной бумагой — коротко и ясно рубил мозг запретами, обещая казни, реквизиции, и новизна языка сего сама по себе подтверждала — все будет но писаному, никаких лазеек, никаких обходов! Самые ловкие и злоумные людишки уже и мыслить не смели о привычном, трепеща перед куцыми окороченными словами, за которыми ни просвета, ни пощады, ни надежд.

Какой-то немыслимый возница затянул узду отощавшей коняги, и с места, огревая по бокам батогом, погнал ее непролазной дорогой тащить неведомый неподъемный груз…

*

Особняк на Васильевском, так и не ставший госпиталем, давно уже не был похож на респектабельное жилище петербургского капиталиста. В комнатах стояли буржуйки, трубы их выходили в окна, забитые, где нет стекол, железными листами — рыжими и покоробившимися. В буржуйках горела гарнитурная мебель.

В гостиной разместился штаб самоходного соединения вольноопределяющегося Шкловского. Сам Шкловский — небольшой, верткий, похожий на преувеличенного новорожденного младенца, говорил сквозь ехидную усмешку, пересыпая речь парадоксами, матерщиной и стихами футуристов.

— Дилетанты побивают профессионалов! — встретил он Юдифь. — Радуйтесь происходящему!

На выщербленном затоптанном паркете столовой солдаты и мастеровые разбирали двигатель, внесенный сюда с мороза.

Комнату Мари занимал комиссар соединения Федор Микулин. Где помещался сам вольноопределяющийся, никто не знал. Он появлялся и исчезал. Было похоже — он играет какую-то игру, которая ему вот-вот наскучит.

Правила домом Анюта.

Она переселилась в господскую спальню, и спальня та была единственным помещением, сохранившим прежний вид, если бы не буржуйка. Буржуйка в спальне была особенная, ребристая. Она стояла у самого окна, и окно было забито железом только в одном квадрат! В остальных семи сохранилось стекло.

Анюта была влюблена в своего Федора Микулина жарко. Любовь эта подкреплялась еще и тем, что тог да, в Харькове, в госпитале, Анюта не соблюла себя, по верив Феденьке (женюсь, вот увидишь!), и теперь не раскаивалась: Феденька разыскал ее, не бросил, разы скал, несмотря на революцию.

Что делал Микулин с последнего их свидания — Анюта не знала. А попал он из Харькова на Донбасс (не желал возвращаться в окопы, проливать кровь за интересы помещиков и капиталистов), был агитатором на Южном заводе миллионщика Коршунова (чтоб снарядов не делали), мотался после февраля в Питер и снова— на юг. Что он там делал, Микулин не распространялся. Анюта знала только недавние дела его на даче Дурново — как будто привел он к большевикам наиболее сознательных анархистов.

Как-то ночью, в постели, отдыхая от страстей, Федор, отдышавшись, спросил:

— Анют… А барышня твоя ничего не знает?

— Чего ей знать, Феденька?

Микулин встал, закурил «Дюшес» от уголька в тлеющей буржуйке, пустил дым, снова присаживаясь на кровать:

— Помнишь, в Харькове поручик к ней ездил?

— Ну?..

— Штабс-капитаном стал…

Анюта вскочила:

— Ну… Феденька…

— Пришили его… Частную собственность защищал…

Анюта схватилась за щеки.

— Сдуру, конечно, — покуривал Микулин, — тогда мы думали — завод — есть очаг эксплуатации… Теперь, конечно, понимаем — заводы нужны пролетариату… А тогда… Сдуру, Анюта… Несознательные были…

— Федор! Ты стрелял? — спросила Анюта так строго, что Микулин приоткрыл рот, не донеся папироски.

— Не я, Анюта, не я! Сказал бы, вот те крест (перекрестился окурком). Я только диспут с ним открыл… А кончила братва…

— Бандит!

— Не бандит я, Нюшечка, не бандит! Несознательный я был, слепой!

Анюта кинулась в подушку. Павел Михайлович! Веселый, добрый, умный! А она? Стерва! Хоть бы вспомнила разок о нем! А может быть, вспоминала? Может быть, знает? От нее же клещами ничего не вытащить!

— Федор, — глухо, в подушку сказала Анюта, — молчи…

Микулин радостно кинул к буржуйке окурок:

— Нюшечка! Распрекрасная ты моя! Они ж отстреливались! Они ж наших троих положили!

И кинулся было — в любовь. Но Анюта оттолкнула его властно. Она почувствовала, что с этого момента власть ее над Федором Микулиным безгранична.

Юдифь бывала на Васильевском все реже. Она теперь оставалась ночевать на Кирочной, у новой революционной своей подруги Наташи Толкачевой. Федор Микулин реквизировал для нее автомобиль, которым она не пользовалась. Но сегодня он сам (с шофером-солдатом) прибыл за нею в Смольный и повез домой.

*

Глаза Федора Микулина светились детской радостью:

— Одного я не понимал: как это вы, миллионщица, и — за народ?

— Зачем же вы для меня реквизировали автомобиль?

— Правду скажу: не для вас! Режьте меня, что хотите — не для вас! Для Анютки! Очень она вас любит… Я думаю — ладно! Это заскорузлое рабство я из тебя выбью! Как это — барышню свою любить? Но — верите — слова не сказал. Мотор хочешь? На тебе мотор! За барышней — в Таврический? Садись — поехали! Все равно завтра барышню твою укокошим и — сама поймешь! А не поймешь — поплачешь — забудешь! Вот как я думал!

— А теперь?

— Теперь? Что ж я — не вижу! Юлия Семеновна! Я теперь сам за вами — куда прикажете!

— Что же изменилось, Федор Михайлович?

— Вот — видите? Федор Михайлович! И — никакой насмешки! Кто я был? Смех один! Анархия — мать порядка! Дураки они! И князь у них есть будто, а дураки! Я тогда еще Анатольке Железняку сказал: дурак ты, дурак! Ты что — дурья голова — не видишь, какой каюк твоей анархии делает сознательный пролетарий? Ну приставишь ты винта к буржую! Ну? Шубу снимешь! Нет, братишка! Ты сделай так, чтоб буржуй не грабежа твоего боялся, а слова! Сказал — гроб! Я Якову Михайловичу говорю — вот обтесал дубину для победы мировой революции! А не для жратвы какой или для барахла! Где Викжель? Нету Викжеля! Что мы их — грабили? Нет! Мы им слово сказали! Я за это голодать буду, землю грызть буду! Горла грызть буду! Но чтоб слово мое — закон! И за это вам, старыми словами говори, спасибо. Ленин сказал — для меня закон! Я сказал — для прочих закон! Это есть народная справедливость! А что был я анархист — быль молодцу не укор…

Речь его напоминала сказ, заклинание, присягу. Он как будто торопился выложить все, что в нем накопилось. Так говорят неразвитые люди, у которых нет никаких аргументов, кроме искренней веры в то, о чем они говорят. Юдифь слушала его, чувствуя, что