Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Евграф Лукич Коршунов поехал в Питер посмотреть — что же будет теперь с державою?..

Восемнадцатый год

105

Ульянов ходил по небольшой комнате, натыкаясь на кушетку, на столик, на кресло, на стул, где сидела Юдифь, ожидая, что он скажет, и готовая стучать на ремингтоне.

Четыре дня назад, на мосту, когда он ехал с митинга, в него стреляли. Товарищ Фриц Платтен пригнул его голову, получив пулю в палец. В Смольном Ульянов весело рассказывал:

— Нас признали хотя бы тем, что в нас уже стреляют!..

Сейчас он не был похож на себя. Юдифь пыталась поймать его взгляд, ждала, хоть слова.

Но Ульянов молчал. Лицо его выражало неясное настороженное отсутствие. Предметы, на которые он натыкался, не вызывали его раздражения, а, должно быть, лишь удивляли его. Наткнувшись в который раз на столик, он бессмысленно осмотрел, на что наткнулся, замер, пнул круглоносым башмаком гнутую ножку, вынул руки из брюк, сунул под пиджак и резко повернулся. Юдифь встретилась с ним взглядом и опустила глаза: Ульянов ничего не видел.

Он метался так уже целый час, приехав на автомобиле из Таврического. Почему он уехал оттуда, Юдифь не понимала и не решалась спросить.

Возле двери на скрипучем венском стуле сидел пожилой усатый красногвардеец — в черном поношенном пальто, перевязанном, как кушаком, пулеметной лентой. Он сидел сгорбившись, поставив между колен поблескивающую маслянистой желтизною винтовку с длинным синим штыком, и внимательно рассматривал незажженную козью ножку, свернутую из газетного клочка.

Дверь открывалась, красногвардеец поднимал голому, смотрел — кто открыл, махал несильно рукою. Потом встал и вышел.

Ульянов не видел ничего. Почему же он уехал из Таврического? Кого он оставил в Учредительном собрании?

Было уже пять часов утра.

Юдифь различала шаги за дверью и приглушенные голоса. Коридор шумел не так, как прежде, — тише и настороженнее.

И вдруг Ульянов замер, подняв голову, прислушиваясь к потолку.

— Идут, — сказал он, и лицо его осмыслялось, он увидел Юдифь. — Ну, библейская барышня, что скажете?

Спросил он странно, без веселья, все с той же настороженностью. Юдифь не ответила. В коридоре загремели шаги многих ног, загудели голоса. Ульянов метнулся было к двери, но, когда дверь вмиг открылась, от ступил, медленно заводя руки за спину. Юдифь вскочила,

В дверь, толкаясь и торопясь, ввалилось человек десять в бушлатах, в кожаных куртках, в пальто — сразу стало тесно. Подвойский снял военный картуз:

— Владимир Ильич!

Ульянов не ответил. Он стоял, поджавшись, и смотрел настороженно, будто пытался без слов понять — с чем пришли, что скажут. Его настороженность вмиг передалась всем.

— Владимир Ильич, — неуверенно повторил Подвойский, как бы пытаясь успокоить, — все как по писаному…

Ульянов метнулся к нему, схватил за оба рукава:

— Ну?!

Подвойский растерянно оглянулся на открытую дверь, негромко позвал:

— Яков Михайлович!

Небольшой Свердлов, сверкая очками и новой черной скрипящей кожей, бросился через всех к Ульянову, расставив руки, объявляя хрипло, басовито, беззаботно:

— Учредительное собрание приказало долго жить!

И — обнял Ульянова. Ульянов оттолкнул его:

— Ну?! Рассказывайте!

— Вот! — радостно крикнул Свердлов и выхватил из толпы здоровенного матроса, обвязанного крест-накрест пулеметными лентами, — Товарищ Железняков! Поставьте в известность о случившемся товарища Председателя Совета Народных Комиссаров!

Матрос неуверенно шагнул поближе, посмотрел на Ульянова по-журавлиному, сказал густым, простуженным голосом:

— Ставлю в известность… Товарищ Раскольников приказал терпеть, пока выговорятся… Надоело нам их слушать, товарищ Ленин… Караул устал… Ну, вышли мы, винта показали… Ну, они и драла…

Свердлов подбодрил матроса, хлопнул по бушлату, пробасил:

— Уступили силе! Парламентарный вздор!

Ульянов улыбнулся как-то странно — не на смех, не на плач. Он не хохотнул, а всхлипнул, налившись вдруг кирпичной напряженностью.

— Так и разошлись? — переспросил он Железнякова.

— Так и разошлись, — повторил матрос, вздохнув и молодцевато выставив ногу в тяжелом флотском башмаке.

— Непостижимо, — всхлипнул Ульянов, улыбаясь странной улыбкой, — значит, вот так — взяли и разошлись?

Железняков молчал, переменив ногу.

— Разбежались, — неожиданно вскрикнул Ульянов так высоко и пронзительно, что Железняков вытянул шею.

— Разбежались! Разбежались! — повторил Ульянов и вдруг, поспешно схватившись руками за голову, захохотал. Он хохотал не стреляющим своим смехом, а неведомым доселе всхлипыванием, кашляя, заливаясь, лишая себя дыхания и все время держась за голову, будто опасаясь, что она оторвется от хохота, внезапно сотрясшего его изнутри.

Басовито загромыхал смехом Свердлов. Он смеялся не от веселья, а как бы в поддержку. Невеселый смех этот отпускал напряженность, в комнате задвигались, задышали, стали пробовать — кто звонко, кто покашливая, — пробовать развеселиться, подбодрить себя, глядя, как хохочет Ульянов.

Ощущение того, что — надо смеяться, надо, взвинтило всех.

Теперь уже все кричали, стараясь достичь веселья:

— Уступили!

— Караул устал!

— Чернов было драться полез!

— Вся власть Учредительному собранию!

— Царствие небесное во веки веков!

Смеялись дружно, закидывая бородки, маша руками, хлопая Железнякова по широченным плечам, крутясь на каблуках, не находя себе места от веселого счастья, толкаясь локтями, пихаясь ладонями.

Над головами из открытой двери плыл из коридора смелый густой махорочный дым.

— Нет больше Учредительного!

— И не будет!

Железнякова лупили, как именинника. Матрос стоил, молчал, переминаясь с ноги на ногу, и ухмылялся, веселясь про себя.

А Ульянов закатывался хохотом. Не опуская голому, он наклонялся вперед, заваливался назад, чудом сохраняя равновесие. Смех его не был заразительным, он не веселил, а пугал. Подвойский, должно быть, опасаясь, что он упадет, бросился к нему, но Ульянов, исходя всхлипывающим кашлем, оттолкнул Подвойского локтем, сжимая голову в ладошках.

— Раз-бе… Ох!.. Раз-бе… Ох!..

Он не мог выговорить слова, ему не хватало воздуха, кирпичный налив потемнел удушливой синевой, растопыренные пальцы белели на висках. Он уже не закидывался, не наклонялся, он шатался — вот-вот свалится, и то, что он сжимал руками свою голову, придавало всем страху: в таком положении нельзя уравновеситься. Голова Юдифи закружилась, она безотчетно схватилась за чей-то черный рукав, чтоб не упасть. Матрос стоял каменно, недоуменно.

— Воды! — закричал Подвойский. — Врача!

Ульянов всхлипнул гортанно, давясь и отняв руки, рухнул на кушетку.

— Раз-бе… Ох!.. — обессиленно выдыхал Ульянов, корчась, хватая воздух ртом, руками, ворочаясь головой. Слезы катились по его налитому красным лицу, на котором светлела еще короткая, похожая пока на длинную щетинку, новая, обритая со щек бородка.

К нему проталкивался высокий человек в глухом френче. Ульянов вдруг вскочил, сел на кушетку и закричал с детской испуганной радостью:

— Теперь держитесь! Теперь нас всех непременно повесят на фонарях!..

И снова завалил голову, хохоча.

Человек в земгусарском френче опасливо схватил его руку — щупать пульс…