Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Это было справедливо. Нерадивость чиновника мог обнаружить любой проситель — самый простой и несведущий в делах. И заявить об этом во всеуслышанье. Контроль всего народа над управлением обеспечивался без волокиты, без формальностей.

Она стучала на том самом ремингтоне, на котором печатала приказ помер один под диктовку Соколова.

Говорили, Николай Дмитриевич уже поправился, выздоровел после самосуда, который учинили над ним солдаты, вдохновленные этим приказом.

Ремингтон был перевезен в Смольный из Таврического…

108

Постепенно Питер освобождался от дезертиров. Поддержанные новой властью, узаконившей их беглое положение декретами о мире и о земле, отвоевавшиеся солдаты кинулись по своим деревням делить землю, кинулись бодро, чтоб не опоздать, чтоб прихватить клин повыгоднее. Как эту землю нарезать, еще не знали. Как быть с хуторами, как быть с столыпинскими наделами, как быть с монастырскими, с казенными? Но — одно знали — брать немедленно и — без всякого выкупа.

Немедленно — стало быть — поскорее, а разберемся потом: не может быть, чтобы власть не придумала, как жить дальше!

Запылали усадьбы, пригодились прихваченные впрок винтовки и пулеметы. В Питере иссякали праздные толпы, утихали митинги, реже слышалась стрельба ни с того ни с сего.

Казалось, власть медленно, но верно прибирает к рукам столицу. И прибирает испытанным своим способом: внедрением в массы классового сознания. Теперь разбои винных складов, самосуды, грабежи, убийства Смольный объявил провокациями буржуев. Люди Смольного призывали победивший народ не поддаваться на происки буржуазии, совращающей и тем самым обессиливающем власть рабочих и беднейших крестьян…

Юдифь удивлялась сама себе — пропал страх. Папин маузер грелся в руке, в муфте надежно, вселяя мстительное чувство куража. Вопрос этой монахини Сухановой — вы кого-нибудь уже застрелили? — вспыхивал постоянно. Юдифь еще не застрелила никого.

Она не боялась ни грабителей, ни патрулей: в муфте под маузером сложен был вчетверо мандат Смольного.

После покушения на Ленина Чрезвычайная комиссия усилила бдительность. Вокруг Смольного по темным улицам ходили ночные патрули — по двое, по трое, посматривали на окна пригашенных домов. Если окно тлело огоньком — входили в дом проверять: не готовят ли буржуи новую провокацию, нет ли оружия. Спрашивали испуганных до смерти обывателей угрюмо, не верили ни единому слову. Обыватели — в исподнем, в ночных рубашках, в накинутых шубейках, иные — босиком, трепетали. И трепет этот, казалось, удовлетворял патрульных.

— Ну — ладно… На первый раз верим… А в другой раз — шпокнем…

Редких прохожих, семенивших из Смольного по ближним домам (других прохожих и не было в ночные часы), проверяли тщательно, читали-перечитывали мандаты, освещая фонариками. Эти фонарики, розданные революцией в надежные руки, не давали патрульным покоя — псе хотелось щелкнуть кнопкой, удивиться — горит!

Юдифь шла ночевать на Кирочную к Наташе Толкачевой. Маузер и мандат надежно оберегали. Но и это падежное оберегание вмиг пропадало перед тоннелем ворот, которую надо было пройти, чтобы пересечь глубокий двор; в углу двора была дверь черного входа. Иногда кураж разбирал ее: пусть бы в подворотне были грабители! (Вы уже кого-нибудь застрелили?) Но страха перед тоннелем кураж не унимал. Страх был женский, девичий — никак не идущий революционерке. Его надо было превозмочь. Поэтому, услыхав за собою шаги и вздрогнув, чтобы бежать, Юдифь, цепенея, пошла еще медленнее. Маузер заполнял кулачок. Большим пальцем она нащупала предохранитель. Пуговка сдвинулась мягко. Указательный обвился вокруг спуска, но легко, едва касаясь. Шаги были уже рядом. Их было много, очень много. Сколько? Но оборачиваться нельзя: надо преодолевать постыдный страх. Впрочем, вот уже тоннель. Еще немного, еще немного. Тоннель, перед которой она трепетала от страха, вдруг превратилась в спасение. Сквозь тоннель можно бежать. Нет! И сквозь тоннель нужно идти! Нужно! Иначе этот страх никогда не оставит.

— Мамочка, — тихо позвали сзади.

Юдифь не выдержала. Ноги сами рванулись и внесли ее в подворотню.

— Стой!

Тяжелые шаги, цокая железом по наледи, обогнали, и перед Юдифью в темном тоннеле в слабом просвете противоположного выхода, того самого, к которому нужно бежать, чтобы спастись, возник большой, непомерно большой, страшно большой матрос. Она не поняла, как разглядела его, но разглядела вмиг. Он был подпоясан пулеметной лентой, а с плеча на правый бок висел деревянный футляр. Меховая шапка сдвинулась на лоб.

— Мамочка, куда торопишься? — негромко спросил он, в глухой, простуженный голос его, придавленный тоннелью, едва не лишил Юдифь сознания.

— Я здесь живу, — сказала Юдифь. Тоннель исказил звуки, она не узнала своего голоса. Спиною она ощутила опасность — и услышала тяжелое дыхание.

— Документ, — тихо приказал матрос.

— Я иду из Смольного, — пробормотала Юдифь и хотела выпустить маузер в муфте, чтобы нащупать бумагу

Маузер, о котором она забыла, вдруг затяжелел и руке.

— Не канителься, — услышала она сзади тихий высокий и тоже искаженный тоннелем голос. — Сымай шубу, барышня… Сымай по-тихому…

— Погоди, — возразил матрос, — может, пойдем к ней — погреемся… Ты одна живешь?

— Погреться с ей и тута можно…

— Пропустите, товарищи! — четко сказала Юдифь.

— …и тебе товарищ, — дружелюбно сказал матрос и, положив ей на плечи тяжелые руки, потянул к себе.

«Малиновский! — резануло Юдифь. — Малиновский».

И, повторяя движение, она, как тогда, в Кракове, вытащила в тесноте из муфты папин маузер и сдавила его изо всех сил. Тоннель громыхнула неожиданно, оглушая, рвя уши. Маузер рванулся из руки, но не так, как тогда в вагоне, а иначе, надежно, твердо, оставаясь в кулаке.

Матрос не отпускал ее, вздрогнул и как-то потек набок, поворачивая Юдифь и падая между нею и серым пятном чьего-то лица. Матрос падал, освобождая дорогу к этому серому пятну. Юдифь приподняла кулак и снова сдавила его. Грохот уже не глушил, боль в руке, в локте, была даже не болью, а как бы следом чего-то сделанного, совершенного, необратимого, резким подтверждением спасения.

Ноги, немые и непослушные, вынесли Юдифь из тоннеля, во двор, наискосок, к двери черного хода. В руке сидел невыпадаемый маузер, который нельзя было выпустить никак, ни для чего — даже для того, чтобы открыть спасительную дверь. Юдифь всхлипнула, потянула дверь левой рукой и вскочила в непроницаемую темноту, промороженную запахом кошек, мочи, тления. Придерживая левой рукой неверные качающиеся перила, Юдифь поднималась по ступеням, преодолевая непомерную собственную тяжесть. Она шла виток за витком, держа в висящей руке маузер. Наверху возле Наташкиной двери брезжило окно. Юдифь шла, шла, шла к этому окну. Наконец, добрела, опустилась на низкий подоконник и, уткнувшись головой в колени, в муфту, в кулак с маузером, затряслась леденящим всхлипыванием. Она не плакала, всхлипывание не