Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

не касался и сам марксизм, вычитанный из книг, осветивший головы огнем истины, выпестованный в рефератах и приведший к тому, что было известно от сотворения мира: довлеет дневи злоба его…

Плеханов остался с той стороны, на которую нацелились пулеметы и на которую опасно ходить. К нему ходили бывшие враги и бывшие друзья, ходили прощаться с невозвратимым временем бодрствующих надежд, сладких иллюзий, расстрелянных понятий. Кто боязливо оглядываясь, кто в бесстрашном последнем отчаянье, тянулись к нему мастеровые, солдаты, думцы, спрашивали, допытывались — что же дальше, ходили Колчак, Алексеев, Корнилов, Родзянко…

Плеханов испустил дух, отошел, может быть, один понимая, что оставляет тот момент бытия, когда Россия в последний раз спохватилась, задумалась о своей судьбе — сокрушаясь в умных речах, ликуя в газетах, сатанясь в партийных противостояниях, оплевывая, молча и вознося самое себя до Небес, обсмеивая, клянясь, пророчествуя…

Пуришкевич прислал ему венок: «Политическому врагу, великому русскому патриоту».

Не благообразный рассудительный Маркс, а беспощадный неистовый Нечаев соборовал Плеханова в его последние часы. Не Гегель с его идеализмом и не Фейербах с его метафизикой, не Адам Смит и не Иммануил Кант прикрыли его мертвые веки, а похожий на обритого

Бакунина здоровенный матрос, опутанный пулеметными лентами, бросил на его мудрые глаза два пятака смерти.

Девятого июня гроб вынесли из помещения Вольного Экономического общества и на руках, молча, понесли по Невскому, к Знаменской, на Лиговку, обрастая угрюмой толпою.

Среди расколоченных памятников вырыли яму, опустили гроб, и человек мастерового вида, не утирая катящихся по морщинистому лицу слез, сказал:

— Мы зарываем его в могилу в дни национального бедствия, когда те жалкие остатки, которые еще имеются у нас, с каждым днем отдаются в пасть немецкого империализма, когда страна управляется расстрелами, когда земля поливается кровью, когда у нас нет правосудия и задушено свободное печатное слово. Мы хороним Плеханова в этот ужасный момент, а русское общество хранит упорное молчание. Где те, кто так же умел бороться, как наш покойный учитель? Лед равнодушия должен тронуться или окончательная гибель неминуема!..

Зарыли, расходились, оглядываясь, утешали себя испытанным витийством:

— У Христа был только один Иуда. У Плеханова их было много. Эх, Россия…

113

Сметенная осенним хаосом прошлого года мыслящая Россия попряталась от страха, от изумления. Офицеры сдирали с себя погоны, прятались по углам, бежали на юг — собираться силами отбивать престол у Троцкого.

Но все-таки первыми, кто из чистого сословия перешел на сторону большевиков, были не адвокаты, не инженеры, не врачи. Первыми были военные.

Боль за Россию, неуверенность в судьбе, раскаянья перед сирым невинным народом — все толкало этих молодых людей под красное знамя.

Именно военные — молодые, недохлебавшие военных щей, недослужившие чинов, недовоевавшие своего поприща — первыми почуяли железную руку, собирающую Россию в мощный кулак. Они оставляли армию — преданную распутинскими министрами, замороченную родзянкинcкими говорунами, обворованную сухомлиновскими казнокрадами, растленную социал-демократическими пропагаторами — изъеденную вшами, изголодавшуюся, оборванную, безоружную.

Неумолимый закон войны повелевает искать не истину, но победу.

А Россия — исконно военная страна, изумленная хаосом, ошалевшая от собственной безбрежности, изнемогающая от безнаказанности, жаждала командирской руки.

Молодые офицеры переходили под красный флаг потому, что большевики были беспощадно закованы в железную иерархию, без которой армия невозможна. Молодые офицеры шли в военные спецы под начало книжников, фанатиков, инородцев, мастеровых, штафирок, посадских, студентов. Они шли с открытой душою, скрепи честное сердце, строить новую русскую армию, может быть, ту, которая мечталась в полумраке кадетских дортуаров — суворовское войско, где каждый солдат знает свой маневр, — сознательную армию Великой России. Они шли продолжать едва начавшуюся карьеру, властвовать, возвышаться, проливать кровь своих батальонов за славу и почести. Они шли служить России православной и России, отвергшей Бога. Они искали, куда себя девать в развороченном, кровоточащем муравейнике бывшего Государства. Они хотели нового Государства, ибо только оно могло бы узаконить их измену присяге, флагу, империи. Они хотели нового Государства, ибо только оно могло подтвердить неслучайность их случайных биографий и позволить их надеждам сбыться…

Комиссары внедряли в военспецов классовое сознание линьками догматов и параграфов, как фельдфебели вгоняли в нижних чинов словесность. Комиссары рассчитывали на их идейное перерождение. Военспецы же исподволь натаскивали комиссаров на военную науку, с опаскою рассчитывая на благоразумие и все на то же идейное перерождение во имя России.

Но и у комиссаров, и у военспецов идея была одна, общая: вечная истина, накопленная военной деятельностью человечества: победа.

Идея эта была бесклассовой, как жизнь и смерть…

*

На беспощадном солнцепеке, под выцветшим белесым небом Царицына, на площади Благовещенского собора, перед сбитым в кучу как попало войском неуемный Минин держал речь. Он привставал в стременах с серебряного текинца, жеребец изгибал шею, норовил заглянуть себе под грудь, косился кровавым глазом, кидал пену. Войско поглядывало на коня уважительно. Недоступный тысячный производитель нетерпеливо переминался на тончайших ногах. Но — кто ближе стоял — видели — над левой задней бабкой торчал малым сучком струпик — дикое мясо: в гвардию не взяли бы…

— Товарищи! — вздыбливал жеребца Минин.— Смерть Краснову!

Остатки третьей и пятой армий, рабочие отряды Ворошилова, смятые, выбитые из Донбасса немецким наступлением, правильным натиском регулярной армии запрудили растянувшийся вдоль Волги городок.

Митинги шумели в волжском пекле — до одурения, до помрачения голов, до расплавленной тьмы в глазах.

Новая словесность гремела над головами — не вбиваемая господином фельдфебелем, а исходящая сама собою из каждой желающей глотки. Желаемая словесность, чистая от запоминания царей и князей, освобожденная от Запоминания чинов и титулов господ командиров, не сопровождаемая ни нарядами, ни зуботычинами — словесность освобожденного народа.

И было в ней — в новой словесности — только одно взято по делу из старой: враг внутренний и враг внешний. Враг внутренний был вот он, под рукою — барин, зуботычник, золотопогонник. Враг же внешний был мировой капитал, от которого и пошло все зло на земле.

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов

И, как один, умрем

В борьбе за это,—

тянула зычно и неслаженно толпа, и молодые прапорщики, и подпоручики, честно содравшие с себя погоны, чтобы достойно и набожно служить освобожденному народу, подпевали новую песню, стараясь не угадывать и ней томящий мотив романса, петого под гитару в блиндажах и землянках, в часы затишья:

Белой акации

Гроздья душистые…

А толпа пела молитвенно, истово, как на Пасху, и все на тот же мотив: