Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Извините, в мое время дамы были учтивее. Они предлагали не только садиться, но даже курить.

Она молчала.

— Юлии Семеновна, — пустил дым Суровцев, — на одной ненависти мы ничего не добьемся… Как же вы можете, образованный тонкий человек, партиец, коммунист, играть на самых низких, самых грязных чувствах российского мужика?

Она молчала, но дыхание ее стало тяжелее — Суровцев почувствовал — сейчас она взорвется снова — но спокойно продолжал:

— Вы говорите — замученные мужики, звезды, соль… Что же вы, хотите перещеголять их?.. Юлил Семеновна! Так было всегда на Руси. Всегда били, всегда истязали, всегда карали, всегда полосовали поперек рожи! Всегда! И вы хотите, чтобы так было и дальше?! Вы знаете, когда и возненавидел все это?

— Знаю, — сказала она вдруг, — когда вы прочли Толстого!

— Нет, — ответил Суровцев, — мне не до книг… Впрочем, и не стану исповедоваться, хоти в ваши функции, насколько и их понимаю, входит также и принятие исповедей, не так ли?

— В мои функции, — внятно сказала она, — входят также и расстрелы контрреволюционеров.

— Да-да, — кивнул Суровцев, — но главным образом, вероятно, унижение жертвы перед расстрелом? Колесование не входит в ваши функции? Плевки в физиономию не входят в ваши функции? Что вы делаете, Юлия Семеновна? Неужели революция произошла для того, чтобы все это продолжалось? Унижение, низость, торжество подлых натур!

— Послушайте, поручик, вы, кажется, не на балу?

— Я — на войне! — воскликнул он и встал. — На войне, а не на шабаше ведьм! Мне нужны солдаты, а не садисты! Мне нужны военно-полевые суды, а не спектакли для злобных дикарей! Почему вы не расстреляли этого ротмистра?

— Садитесь, поручик, — сказала Юдифь. — Я вас выслушала. Теперь выслушайте меня. Очень жаль, но мне придется восполнить то, чему вас не учили в академии.

— Оставьте мою академию в покое!

— Охотно. Так вот. Я вам преподам урок политграмоты. Нам нужно, чтобы эти казаки разнесли по всей белой армии весть, что красные секут господ офицеров. Не расстреливают — этим никого не удивишь, — а секут! Батогами! Плетями! Господ офицеров! Белую кость! Их благородия! Вот так — снимают галифе и — секут! Понимаете? Раньше они секли, а теперь — их секут! Сами солдаты секут своих же господ!

— Вот это и есть ваша политграмота? — выпучил глаза Суровцев.

— Да! Вот это и есть наша политграмота.

— Но, Юлия Семеновна, это же никогда не кончится… Так же нельзя… Ведь мы же должны отличаться от белой армии, от… от…

Он не находил слов. Она усмехнулась:

— Я вас понимаю. Я вас просто не хочу понимать. Иначе — мы проиграем… Кстати, почему этот ротмистр вас так взволновал?

— Неважно.

— Нет! Важно.

— Ну, хорошо. Я вам скажу. Мы были вместе в деле, вместе удостоились георгиевских крестов…

— О! Я вас понимаю! — высокомерно заявила Юдифь. Суровцев устало поморщился и проговорил с неохотою:

— Ничего вы не понимаете, мадам! Ничегошеньки! И не понимали ничего, и не поймете. Он застрелился…

— Когда? — вскочила она.

— На рассвете.

— А где он взял револьвер? — спросила она, машинально глянув на свой маузер.

— Не знаю, — сказал Суровцев, — честь имею…

И направился к двери.

Она метнулась к нему:

— Погодите! Где он?

— Не бойтесь, — обернулся Суровцев. — Я приказал Петренке закопать его.

— А Петренко не разболтает?

— Почему это вас тревожит?

— Потому что он — застрелился!

Суровцев подошел к ней вплотную, увидел, как она красива, и она это поняла, вспыхнула и опустила голову. Он через великую силу заставил себя не прикасаться к ней.

— Вы — ведьма! — сказал Суровцев и вышел.

116

Еще в марте, сразу после Брестского мира, наркомвоенмор Дыбенко сдал немцам Нарву. Пока его судили за это революционным трибуналом, пока молодое правительство устраивалось в Москве, — на Юг, в казачьи края в Новочеркасск бежали из большевистских тенет знаменитые генералы Лукомский, Корнилов, Алексеев, Краснов — лютые ненавистники кайзера Вильгельма — собирать среди верного казачества эскадроны, полки, дивизии.

Двухсотлетний триединый клич военной России — за Веру, Царя и Отечество — сбивал, сколачивал Добровольческую армию.

Однако новое триединство, провозглашенное большевиками, — Мир народам, Хлеб голодным, Земля крестьянам— оказалось сильнее.

Ленин дал казакам землю, и земля эта ворочалась, скидывая с себя господ добровольцев. Казаки выдавали офицеров комиссарам. Кубанская Зеленая республика не признавала ни Корнилова, ни Алексеева. Казаки поднимались дружно — добивать незваных беляков.

Есаул Филипп Миронов, подчиняясь декрету о создании Красной Армии, увел к новой власти тридцать второй полк. Есаул был прям, человечен, казаки и иногородние тянулись к нему в одиночку и собранно — бить ненавистных офицеров.

Донской казак Борис Мокеевич Думенко собирал донцов, кубанцев, терцев — смести золотопогонников, скормить их черноморской рыбе — и начать небывалую жизнь.

Тринадцатого апреля убит был под Екатеринодаром бывший герой, бывший почти что диктатор России генерал Корнилов. Обезглавленная Добрармия, не имевшая ни тыла, ни припасов, посыпалась, теснимая в смерть — в Калмыцкие степи.

Однако бросившие Кавказский фронт солдаты расползлись по станицам Кубани и Дона. Они оседали на земле. Они требовали наделов, оттесняя тех, кто наделы уже получил. Северный Кавказ насытился оружие ем. Иногородние, пришлые, припоздавшие начали передел земли.

Советская власть, подвигаемая единой справедливостью, подтверждала намеренья пришлых, помогала теснить справных хозяев, разгоняла базары как средоточие мелкобуржуазной стихии, сколачивала продотряды — отбирать излишки продовольствия.

Дело чеки и Реввоенсовета — далекое дело Кацапии, Московии, несытых мест — докатилось сюда, в привольные края, собравшиеся было жить своим умом. Дело это оказалось нешуточным, беспощадным, и от него надо было отбиться, а иначе — смерть.

И тогда забытая идея отечества стала вдруг близка крепким мужикам. И уже без всякой белогвардейской агитации они сами — конно, людно и оружно вливались под начало вчера еще гонимых за досадной ненадобностью царских офицеров. Июнь усилил, направил Добровольческую армию. Комиссаров резали, убивали, вешали, закапывали живьем и шли на север — уничтожать Коммунию, брать сам корень зла — Москву…

Вмиг раскололась Россия.

Она раскололась четко: на красных и белых, на богатых и бедных, на тех, кто не желал отдавать, и тех, кто хотел взять.

Две силы противоборствовали жестоко, беспощадно, ломая друг друга по фронту и отбиваясь в тылах от отчаявшихся банд, не веривших ни в Веру, ни в Царя, ни в Отечество, ни в Мир, ни в Хлеб, ни в Землю — а в единый соленый огурец.

Непреодолимая воля большевиков, возвестивших раз и навсегда экспроприацию экспроприаторов, собирала свою большевистскую силу, чтобы отбить главное, что есть в человеческой жизни, — хлеб.

Войско Миронова, войско Думенки,