Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Она сделала вид, что последние слова к ней не относятся;

— Нам необходимо быть в эскадроне!

— Юлия Семеновна, — сказал Суровцев, — я не могу встречаться с эскадроном, пока его не приведут ко мне в полном обмундировании и в полной готовности повиноваться…

— Глупости? Вы что — играете в солдатики? Это война!

— Поэтому нам и нужна дисциплина, — сдержался Суровцев. — Опыт тысячелетий…

— Революция смела этот опыт! — перебила Юдифь.

Суровцев вздохнул:

— Не горячитесь, Юлия Семеновна! Кныш сделает все, что нужно.

— Интересно, что вам нужно? Парады? Ранжиры? Спектакли?

— Ну, до этого еще далеко, — слегка сощурился Суровцев, — но если мы этого достигнем — будет и вовсе не плохо. Командир, чья честь замарана, должен либо подчинить солдат, либо (он пристально посмотрел в лицо Юдифи) застрелиться.

— Этот урок вы мне уже преподавали, — отвернулась Юдифь.

— Юлия Семеновна, — сказал Суровцев, — возьмите, пожалуйста, Петренку и минут через двадцать поезжайте в эскадрон… Возможно, вам покажут совсем не тот спектакль, который был устроен… Впрочем, вы догадываетесь, о чем я говорю. Петренко! С комиссаром!

И с места поскакал в степь.

— Как же они похоронят этого беднягу? — спросила Юдифь.

Петренко повернулся к ней с конем:

— Верно, шо — бедняга… Поехали — побачим…

В словах ординарца чувствовалось покорное принятие случившегося. Юдифь гнала раскаянье.

— Вам бы, комиссар, бабенку в услужение, — сказал Петренко.

— Зачем?

— Невдобно казаку состоять при женщине. Ежели что с одежи подать… Невдобно…

— Вы любите Суровцева? — сдвинула брови Юдифь.

— Не девка он, шоб любыть… Но — в обиду не дай,

— Чем же он вам так нравится?

— Дак он же и вам нравится, комиссар.

— Глупости! — Юдифь дернула повод. Конек ее поскакал, как дождался.

Петренко догнал, крикнул:

— Справная посадка… Конюшня была?..

Юдифь не ответила, но вспомнила кобылу Измену, на которой разминалась после ранения.

За бугром открылся майдан.

На майдане конь к коню стояли пешие конармейцы Они стояли ровно, выстроенно, дожидаясь команды- по коням, — но стояли невесело, понурясь.

Горло Юдифи сжалось испугом.

— Почему — спешились? — сглотнула она.

— Не достойные лошадей! — одобрительно сказал Петренко.

Юдифь удивилась — значит, не похороны? Что же тогда?

Они въехали на майдан со стороны церкви. Перед спешенным эскадроном стоял двуконный деревенский воз с задранным дышлом. Эскадрон притих перед пустым возом.

Кныш выбежал из домика при церкви с бумагой в руке. За ним, придерживая шашку, бежал комиссар Губарев.

— Товарищ комиссар непобедимого полка! — задрал к Юдифи голову Кныш. — Эскадрон построен для оглашения справедливого приказа!

Он смотрел на нее весело, чисто, как мальчишка, играющий в какую-то увлекательную, захватившую ого игру.

Там, возле домика, стояли три лошади. Их держал на поводах коновод.

Юдифь покосилась на Петренку, ординарец кивнул: никто в эскадроне не достоин коня — даже командир и комиссар… «А — похороны?» — хотела спросить Юдифь, но не спросила.

— Прикажите сполнять!

Ей казалось, что все они начисто забыли о том, что произошло здесь час назад.

— Исполняйте, — ответила Юдифь, чувствуя, что и сама проникается весельем этой игры.

Кныш ступил на спицу, влез на воз, огляделся.

Эскадрон стоял, опустив головы. Бородатые здоровенные мужики притихли по-детски.

— Нехай вам будет стыдно! — крикнул Кныш. — Женшшина перед вами на коне, а вы стоите перед нею пешие, как какие-то абрыкосы!

К Губареву подошел чубатый чернявый казак, сказал тихо:

— Как приказано, Леня.

Губарев ответил еще тише:

— Добро… Пообождите в хате.

Конь повернулся, и, выравнивая его, Юдифь увидела, как из беленой калитки небольшой конармеец вынес на плече две лопаты. За калиткой был погост. Юдифь вздрогнула — ей показалось, что люди эти, придерживающие за уздечки своих лошадей, следят, как она смотрит на лопаты.

Непостижимая жизнь этих людей не впускала ее в себя. Она не могла быть принята в эту жизнь никак, никаким образом, ни даже как женщина. Она не существовала для жизни этих людей ни как отвращение, ни как соблазн. К ней не было ни ненависти, ни любви. Они сейчас зарыли человека, которого она убила. Они безропотно снесли это, будто сговорились без слов. Она не существовала для них даже сейчас, когда вдруг стала убийцею одного из них. Она понимала, что то самое превосходство, которое она никак не могла изжить в себе, отчуждало ее от них, от их естественной жизни.

Кныш с воза читал приказ по эскадрону:

— Параграф номер один! Продавшийся на удочку мировой провокации непобедимый эскадрон, достойный всяческого расформирования, покрыть неувядаемым позором!

Поднял голову от бумаги, осмотрел войско пристально, даже прищурился — всем ли понятно?

Эскадрон стоял при конях, держа под уздцы. Лошади дергали головы от слепней, жужжавших у ноздрей, над глазами. Люди не препятствовали — только опускали — подымали руку, упершись глазами вниз, будто рассматривали сапоги. Кныш убедился — всем ясно и — в бумагу:

— Параграф номер два! Всем красным казакам заиметь революционную сознательность вплоть до расстрела на месте, как поганую буржуйскую шкуру!

Теперь бойцы подняли головы, посветлели лицами — будто на душе полегчало. Кныш мельком глянул, одобрил и весело — дальше:

— Параграф номер три! Причинение обиды красному командиру полка, сами знаете какой (снова зыркнул на своих орлов), — смыть горячей кровью!

— Ура! — не выдержал кто-то.

— Отставить! — радостно закричал Кныш. — Слухать дальше! Командир эскадрона Кныш! Комиссар Губарев! Скрепил писарь Дубнов! Теперь — все!

И, подняв над головою, показал бумагу.

Эскадрон при полном обмундировании, в горячих бараньих кубанках, нетерпеливо переминался с ожиданием в ясных глазах — когда прикажет в седла.

— А теперь, — закричал Кныш, — действительно — «ура!».

«Ура!» закричали вразлад, лишь бы откричаться. Кныш понял:

— Отставить! По коням!

И, лишь обретя натуральное состояние, то есть вместившись в седла, эскадрон гаркнул, как единой глоткой.

— Так им привычнее, товарищ комиссар, — сказал Кныш, — они родились на конях… А пешие они — босяки…

«А когда же — похороны?» — хотела спросить Юдифь, но — не спросила…

Кныш смотрел на нее победно, как прощеный школяр, очищенный наказанием. Конь его переминался рядом; Кныш даже задел ногою ее ногу и отдернул коня.

Юдифь поскакала прочь.

— Что я сделала неправильно? — нехотя, сквозь зубы спросила она догнавшего ее Петренку.

«Все правильно, барыня!» — хотел было сказать Петренко, но засмеялся:

— На войне усе правильно, комиссар!

Она еще не понимала, что, преодолевая себя, подгоняя свою природу под чуждые, несвойственные представления о бытии, она ввергает себя в рабство, из коего нет возврата…

118

«Отчего же не разваливается все?» — думал Коршунов. И вдруг его осенило: мешочники!

Огромная муравьиная масса мешочников перетаскивала по