Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Когда она вышла, Коба, мелко посмеиваясь, сказал Иванову:

— Чем-то ей Суровцев досадил… Наверно, не удовлетворил в чем-то…

Иванов вспылил:

— Брось, Коба!

Коба будто не слышал:

— Ляжки у нее — замечательные… Как каменные… Ты попробуй, слушай… Тем более — она уже давно не целка…

Лицо Иванова налилось красным. Коба бесстрастно посмотрел на него желтым взором:

— Вах, ты сейчас лопнешь…

Иванов через силу вздохнул:

— Брось, Коба… Это — прекрасная женщина… Редкая…

Коба раздраженно вскинул руку, пожал плечом:

— Прекрасная! Редкая! Что ты думаешь — там у нее поперек, что ли? Оставь глупости, Егор! Надо везти хлеб в Москву… Можешь взять с собой в эшелон эту редкую женщину… Чтоб не скучно было…

120

Был поздний декабрьский вечер.

Тяжелая — с грузом — лампа в зеленом абажуре висела над большим круглым столом низко: можно было легко дотянуться до затейливого бронзового кольца, чтобы поднять или еще опустить ее.

За столом находились трое кроме хозяйки: Юдифь и пожилой бритолицый артист императорских (ныне — государственных) театров.

Старый поэт Рукавишников полулежал в неглубоком кресле, сложив на животе в пальцах огромные ладони, вытянув ноги к пустому холодному камину. Он прикрыл темные стариковские веки, развалился, не заботясь о приличии, должно быть, как баловень хозяйки, любимец дома.

Ольга Давыдовна Каменева в белой батистовой кофточке с множеством пуговок сидела выпрямленно и двигалась нарочито медлительно, разливая чай из тяжелого медного чайника.

Артист вздрогнул помочь — но сдержался. Галантность его страдала: как быть, если чай приходится разливать не из самовара, а из этого медного чудовища, которое даме невподъем? Он облегченно вздохнул, когда хозяйка поставила чайник на серебряную подставку, сняла крышку (пар заклубился) и уместила синий фарфоровый — заварной чайничек.

Она была похожа на брата, как женщина может быть похожа на резколицего, кривоносого, близорукого муж чину. Должно быть, у Троцкого под бородою подбородок тоже раздвоен и резок, как у сестры.

— А вы ведь — комиссар? — спросил артист, надменно повернув к Юдифи бритое одутловатое лицо.

— Да, я была комиссаром, — негромко сказала Юдифь.

— А так — не скажешь,'—уже с интересом вглядывался в нее артист, — вы изящны и элегантны…

— Благодарю вас. Это — первое условие, необходимое комиссарам.

Артист рассмеялся деланно, в три кашля:

— К тому же вы еще и остроумны!

— Наша Юдифь, — сказала хозяйка, — не только остроумна, но и немногословна, что делает ее остроумие особенно пикантным.

— Вы, разумеется, замужем? — спросил артист с некоторой надеждой в глубоком раскатистом баритоне.

— Вообразите — нет! — повернулась к нему Юдифь.

Артист напечалил глаза, вздохнул, выпятив подбородок:

— Это — трудно вообразить.

Юдифи почему-то стало жаль его:

— В последний раз я вас видела в Лире. Вы были прекрасны.

— Что вы, что вы! — счастливо отмахнулся артист. — Какой я теперь Лир!.. Я теперь — Фальстаф! Гарпагон! Бурдюк! Революция полнит, не правда ли?

Он снова рассмеялся в три кашля, безнадежно махнув белой с перстнем рукою на свое заметное брюшко:

— Вот она — биодинамика! Мне говорил Мейерхольд (и вдруг прикрыл рукою лицо), Боже, Боже!.. Я никогда не приму этого, никогда с этим не соглашусь…

— С чем? — не поняла Юдифь.

— Как?! — вскричал артист, отдернув руку с лица, как с горячего. — Как?! Вы не знаете?

Он смотрел на Юдифь с ужасом, но ужас этот был не страшен, театрален, пуст. Юдифь чуть было не рассмеялась.

— Не думаю, чтобы Деникин на это решился, — сказала хозяйка, — не думаю… Несмотря на всю его классовую жестокость!

— Я не понимаю связи между Деникиным и Мейерхольдом, — посмотрела в лицо хозяйки Юдифь.

— Он расстрелял его семью! — вскричал артист.

— Ходят слухи, — поправила Ольга Давыдовна, — но я — не верю… Как вы думаете? Посмел он это сделать?

— Почему же? — спокойно сказала Юдифь. — Идет война…

— Вы думаете? — испуганно спросила Ольга Давыдовна, — Впрочем, вам следует верить… Вы ведь…

— Я — стреляла, — негромко сказала Юдифь, — стреляла, но — не расстреливала.

— Разве в этом есть разница? — спросила Ольга Давыдовна, не скрывая ни любопытства, ни осуждения.

— Конечно! — тряхнула головою Юдифь, — Стреляют в вооруженных. А расстреливают — безоружных.

— Боже! — всплеснул руками артист. Он теперь смотрел с ужасом — естественным, не сыгранным. — И человек— падает?

Юдифь не успела ответить: непритворный ужас на широком лице артиста вдруг исчез вмиг, сменившись непритворным детским интересом:

— Вы знаете балладу о Мейерхольде? И о нашей прелестной хозяйке!..

— Каким образом? — изумленно округлила глаза Ольга Давыдовна, и Юдифь, болезненно чувствующая фальшь, отметила про себя: знает.

— Что же это за баллада? — спросила она.

Актер стал с удовольствием декламировать:

Как восплачется свет-княгинюшка Ольга Давидовна:

Уж ты гой еси Марахол Марахолович,

Славный богатырь наш скоморошина!

Ты седлай своего коня борзого,

Ты скачи ко мне на Москва-реку…

— Оставьте! — перебила Ольга Давыдовна, слегка порозовев. — Я не звала его…

Ей, должно быть, нравилось слушать балладу, в которой ее называли княгинюшкой.

Юдифь пожала плечом и отвернулась.

В тишине посапывал у холодного камина Рукавишников.

— Наша Юдифь упрямо лишает нас удовольствия узнать подробности своей удивительной жизни, — улыбнулась хозяйка. — И между тем нам известно многое…

— Следовательно, вы не лишены удовольствия, — проговорила Юдифь, посмотрев на нее слегка исподлобья. Ее раздражали новые комильфо. Поселившиеся в Кремле в качестве первых дам государства, эти дамы, знакомые ей по эмиграции, вдруг стали раздражать ее бонтонном манерностью. Одна Крупская осталась такою, какой была — приверженной своему Володе, будь он хоть премьер-министр, хоть безместный адвокат.

— Однако любопытство неиссякаемо, — выдержала взгляд Ольга Давыдовна.

Рукавишников сказал вдруг, как проснулся:

— Любопытство движет науку…

— Наш поэт подтверждает мое предположение, — светски улыбнулась хозяйка, и Юдифь поняла, что в Театральном отделе Наркомпроса служить не придется.

Рукавишников встал, подошел к столу, смело отодвинул высокий стул и сел, ни на кого не глядя. Рыжеватая борода его — длинная и узкая — как-то ловко не попадала в чашку.

— Любопытство! — повторил Рукавишников. — Я изобрел автомат в шахматы играть… Переиграет Капабланку и Ласкера!..

Рукавишников был нетрезв. Хозяйка пыталась отвлечь гостя.

— Во всяком случае, недалек тот час, когда автоматы будут исполнять и более продуктивную работу! Пейте чай, товарищи…

Чай пили из узких фаянсовых чашечек — под шоколад. Сервиз был случаен, как случаен круглый стол, прикрытый белой с бахромой скатертью, как высокие черные стулья, как неглубокое жесткое кресло Рукавишникова.

Возле серебряной подставки, придавленной чайником, на фарфоровой розовой с зеленоватыми листьями доске для сыра лежал влажный липкий черный крошащийся хлеб, нарезанный, должно быть, очень острым ножом.

Юдифь знала такой хлеб: он