Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

в небылицы стал верить. Если бы Европа поглупела и завела своих большевиков. Чтобы они, сукины дети, поняли, что такое «бей буржуев!». Ему ваша нефть нужна, Евграф Лукич! И чтобы крови нашей побольше вытекло! Жди от них помощи, как же!

Евграф Лукич не думал, что большевики устроят хаос. Что-то другое устроят, а что — не понимал. Союзников же понимал: нет им смысла помогать Добрармии. Накладно и не видать, что вырастет…

— Пантелей, — тихо сказал Евграф Лукич, — в Москву пробираться буду…

— Само собою, хозяин… Все войско туды собирается…

— Да нет, войска ждать не буду. Пойду погляжу — что ж они все-таки затевают?.. Есть же народу надо? Где возьмут?

124

Ульянов сидел, привалясь к столу, сунув левую руку в карман пиджака и уложив лоб в небольшую ладонь правой, упертой локтем в стол.

Тусклое желтенькое электричество отсвечивало на его голове неясными бликами.

Перед ним стоял, видимо, уже собравшись уходить, высокий тощий человек. Лицо его казалось белым, мертвым, и странно краснели на нем небольшие скулы. Черная бородка его была седой, со щек он давно не брился, Он был в худом пальтишке и в толстом шерстяном шарфе, обмотанном вокруг длинной шеи. Длинными чахоточными пальцами человек этот сжимал потертую шапку.

Он стоял перед Ульяновым и близоруко смотрел на его опущенную голову жаркими страдающими очами.

— Погодите, — шепнула Крупская Юдифи и хотела было закрыть дверь, но человек этот заметил ее:

— Надя… Спасибо… Я ухожу…

На столе стояли в мелких блюдечках два тонких стакана коричневого чаю. Ложечки торчали из стаканов. Чаю никто не пил.

Крупская посмотрела на стол:

— Выпейте чаю, Юлий… Холодно…

Он не ответил. Он вдруг уперся руками в стол и сипло заговорил, не обращая внимания ни на что, кроме ульяновского лба:

— Ну, хорошо, вы победили… Но вы никогда не побьете российского мещанина! Никогда! Володя, вы покоритесь ему, потому что сами выбили затычку сословности, которая его кое-как сдерживала!

Ульянов, не вставая, потянулся через стол, ложечка в стакане звякнула. Поднял голову, и они встретились глазами. Гость вдруг дернулся, отпрянул от стола, отвернулся и, выхватив из кармана пальто платок, приложил его к губам, пересиливая кашель, который уже дергал изнутри его неширокие плечи.

— Выпей чаю, — сказал Ульянов и притронулся к блюдечку.

Гость замотал головой и, глухо, кашляя в платок, проговорил сквозь кашель:

— Пройдет… Володя, вы не побьете мещанина… Вы освободили холуя от барина… А он… Он попытается увидеть барина в вас… и если не увидит… Станет барином сам, и тогда вам — горе…

— Выпей чаю, — тихо повторил Ульянов.

Гость спрятал платок:

— Ты знаешь — я не могу без революции…

— Не знаю, — жестко перебил Ульянов, — наверно, можешь… Все это пошлости… Поезжай туда… Мы тебе дадим денег…

Ульянов сидел спиною к двери, Юдифь не видела его лица.

— Но ты же знаешь, — проговорил гость отчаянно, вглядываясь в лицо Ульянова, — ты же знаешь, что я не сдамся, пока жив!

— Знаю, — тихо сказал Ульянов, — ты не сдашься. Поэтому — уезжай.

— А если я не уеду? — просипел гость, и слеза покатилась по его мертвому лицу.

— Ты должен уехать, — сказал Ульянов, — ты непременно должен уехать. Я не хочу, чтоб тебя расстреляли…

Гость убрал пальцем слезу и усмехнулся:

— Ты думаешь, я дорожу жизнью?

— Не думаю. Прощай… Если ты не уедешь — не приходи ко мне больше. Я прикажу тебя не впускать.

— А если уеду?

Ульянов встал, сунув руки в карманы штанов:

— А если уедешь — ты и сам не придешь, не правда ли? Прощай.

И, круто повернувшись, увидел Юдифь:

— А! Блудная дочь?

Он сказал это весело и беззаботно, как будто в комнате никого не было, как будто, сказав «прощай», он вычеркнул своего странного гостя.

Но гость был в комнате. Новый кашель сотряс его плечи, он выхватил платок, зажимая рот дрожащей желтой ладонью. Ульянов не пошевельнулся. Гость, не глядя ни на кого, быстро, не отрывая лица от платка, вышел из комнаты в коридор, кашляя на ходу. Возле высокой белой двери он остановился, словно не соображая, что делать, подумал и толкнул дверь шапкой, зажатой в кулак.

— Он очень плох, — вздохнула вслед ему Крупская и посмотрела на Ульянова больными выпученными глазами.

— Да, — сказал Ульянов, глядя на дверь, которую закрыл за собою гость. — Ну-с, милая барышня, с чем пожаловали?

— Володя, — сказала Крупская, — может быть, можно для него что-нибудь сделать?

— Что? — резко обернулся к ней Ульянов. — Отменить революцию? Восстановить Учредилку? Уйти в подполье? Распустить партию? Отдать Кремль Деникину? Что еще можно сделать для господина Мартова?!

— Я не об этом, Володя, — хладно проговорила Крупская.

— Да? — язвительно наклонил голову к плечу Ульянов. — Большое спасибо!

И, смягчившись, добавил:

— Мы найдем способ поддержать его… То есть я хотел сказать — подкормить его… Разумеется, если он уедет. Кстати, Надюша, пусть он уедет… По крайней мере, проценты на ту лепту, которую он внес в революционное движение России, мы ему вернем! Вот так, милая барышня! — развел руками Ульянов. — Туберкулез! Профессиональная болезнь русских революционеров! И что удивительно — революционер давно уже умер, а туберкулез в нем — все еще жив!..

125

Комиссар Егор Иннокентьевич Иванов сидел за небольшим белым столиком. Гнутые ножки, обрисованные затейливыми золотыми вензелями-цветочками, вымазаны были просохшим дегтем. Должно быть, немало голенищ терлось о них. На столике находилась большая фигурная чернильница, а под чернильницей — след фиолетовой лужицы и чернильные капли вокруг. Стоял на столике также зеленый обтертый ящик полевого телефона.

Столик, привезенный откуда-то, доставлен был из обоза сюда, в дебелый каменный дом-лабаз, хозяева которого— все семейство — расстреляны были неделю назад тут же, на дворе.

Ветреный февральский мороз затянул небольшие стекла. Стекла все же синели короткими сумерками. В помещении было тепло. Ординарец натопил печь и, сидя на припечке, штопал толстый — пестрой грубой шерсти — комиссарский носок. Егор Иннокентьевич не уважал портянку: на голые ноги надевал носки.

Двенадцатилинейная лампа тяжело, крупно свисала с невысокого потолка, прикрытая молочным абажуром, должно быть, керосин в ней догорал: пламя слегка чернило по краю. Ординарец поглядывал на лампу — скоро ли товарищ комиссар дочитает, чтобы погасить да долить керосину.

Егор Иннокентьевич читал директиву Оргбюро ЦК от двадцать четвертого января сего девятнадцатого года. Он знал эту директиву, она уже действовала недели две. Но он перечитывал ее, пытаясь уразуметь смысл предписания.

«Признать единственно правильным, — читал Егор Иннокентьевич, — самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем их поголовного истребления». Поголовное истребление было подчеркнуто синим