Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

не резался, он — кромсался. И синей кобальтовой чашечке поблескивала желтая горка топленого масла. К чашечке приставлен был тесак с золоченой ручкой. На скатерти были брошены кучкой кубики синеватого терещенковского сахара.

— Как игральные кости, — сказал Рукавишников и, приподнявшись, подвинул стул поближе.

— Представьте себе — сахар называется иг-раль-ный! — живо сказала Ольга Давыдовна. — Меткий глаз поэта не ошибся!

— Почему же — игральный? — спросил Рукавишников.

— Красноармейцы в Кремле расплачиваются им, когда играют в карты.

Рукавишников взял сахар, осмотрел, поморщился:

— Красноармейцы… Карты… Когда же мужик не Блюхера и не Милорда глупого…

И, бросив кубик, придвинул к себе узкую бело-розовую чашечку.

Хозяйка рассмеялась:

— Теперь уже скоро! Пейте чай, товарищи… Это — «Белые волосы» из подвалов Высоцкого. Надеюсь, он удовлетворит самый взыскательный вкус.

Рукавишников взял ломтик хлеба, зацепил тесаком масла, мазал, внимательно разглядывая, как мажется.

— Берите масло! — спохватилась хозяйка. — Берите, пожалуйста! Кстати, Юдифь, не собираетесь ли вы в Питер? Говорят, Горький по уши ушел в свою Всемирную литературу и сам уже давно ничего не пишет! Это верно? Хотелось бы узнать.

— Не верю я вашему Горькому, — отложил тесак Рукавишников, — после того, что он писал в своей «Новой жизни» — он уже не оправдается ничем.

— Отнесите это на счет игры ума художника, — улыбнулась хозяйка, — вы должны его понять: он ведь тоже — поэт…

Рукавишников жевал молча.

Ольга Давыдовна подняла чашечку, отпила, отставив небольшой мизинец. Юдифи показалось, что главное, о чем заботится хозяйка, — это сидеть прямо, говорить негромко и улыбаться вежливо.

— Каждого рабочего, — неожиданно сказал Рукавишников, — можно сделать поэтом! Теперь, по крайней мере!

Хозяйка цокнул а чашечкой о подставленное блюдце:

— Разумеется. Это и составляет задачу Наркомпроса. Ведь, в сущности, что такое живописец, или певец, или танцовщица? Это — талант, раскрепощенный общественными условиями! Прежнее общество не способно было на это…

Вошел мальчик в маленькой матросской фуфайке, и синей блузочке, сшитой из тяжелого недетского сукна. Ольга Давыдовна привлекла мальчика к себе, сказала, лучась счастливыми глазами:

— Вообразите, товарищи, этого выдумщика Раскольникова! Он подарил Лютику костюм, нарочно сшитый на какой-то канонерке! Что? Лютик?

— Папа просит товарищ Юдифь, — тихо сказал мальчик.

— Прекрасно! Юдифь, милая, Лютик вас проводит. Надеюсь, дело решится быстро. Лютик, скажи папе — мы ждем к чаю…

На большом письменном столе в кабинете Каменева горела настольная электрическая лампа. Юдифи показалось, что здесь — светлее, чем в столовой.

*

В большом шкафу, стекла которого защищены были скрещенными бронзовыми копьями, стояли книги — издания Общины святой Евгении, Бенуа, Грабарь. На толстом кожаном корешке значилось — «Царская и императорская охота». Юдифь вспомнила, где она видела благообразного мальчика в матросской блузочке — в «Ниве» на фотографии. Это был цесаревич. Сытинская «Война и мир» стояла рядом с «Царской охотой». Следующую полку занимал Брокгауз.

— Нам не помешают, — сказал Каменев, потрепав мальчика по послушной голове, — царевич может знать, что ведает князь Шуйский! Помните наши споры об отцах и детях, об удивительном, единящем слове — товарищ…

И рассмеялся, с удовольствием хлопнув ладонями:

— Садитесь, Юдифь! Стало быть — сколько зим и сколько лет?

Юдифь села:

— Лев Борисович, мне ведь в Москве негде жить.

Каменев уперся согнутыми пальцами в стол:

— Разумеется, нужно что-нибудь придумать…

— Но думать — некогда, — дружелюбно сказала Юдифь, подняв к нему лицо.

— В том-то и беда, что нам некогда думать, — весело кивнул Каменев, — это — грех революции!

И — развел руками.

Он поседел за этот год. Тогда, в Смольном, он выглядел подвижнее, моложе, что ли.

— Итак? — спросила Юдифь, приподняв уголки губ, от чего щеки сузили большие глаза. Это была и улыбка и насмешка — пленительное свойство ее лица.

Каменев опустил большую боброватую голову.

— Видите ли, Юдифь, — сказал он, — в Моссовете чиновники припрятали квартиры. Вы сами понимаете, что это — преступники. Они торгуют квартирами!

— Я этого не знала, но, если это утверждает председатель Моссовета, должно быть, это правда, — все еще улыбалась Юдифь.

Каменев рассмеялся легко, беззаботно:

— Председатель Моссовета громко звучит. Поверьте мне, власти у него не так много, как… Как… Словом, к нашему несчастью, городом по-прежнему распоряжается испытанное расейское вымогательство… Эти негодяи торгуют квартирами! У них есть наводчики — уверяю вас — целая подпольная сеть! И ни на одну квартиру — даром— вам никто не укажет!

Он сказал это с привычным пропагаторским запалом, как опытный обличитель и полемист. Как будто еще предстояло свергнуть ненавистный царский режим, наплодивший расейских взяточников.

Мальчик сидел на кожаном диване тихо, как мышонок. Он рассматривал рисунки какой-то толстой книги.

Юдифь ощутила знакомое раздражение. Пустословие унижало ее. Деловитая берговская порода не терпела слов, за которыми не было дела. Тирада Каменева имела смысл по ту сторону октябрьского рубежа. Сейчас она возмущала беспомощной пустотой.

В кабинете стало тихо, настороженно. Мальчик в матроске держал страницу, не решаясь перевернуть.

И вдруг Каменев закричал на книжный шкаф:

— Смешно! Просто смешно! Старая революционерка, отдавшая революции особняк…

— Я ничего не отдавала революции, и революция у меня ничего не брала, — негромко перебила Юдифь и встала. Лицо ее сделалось покойным, холодным, непроницаемым. Мальчик настороженно поднял голову.

— Погодите, Юдифь! — спохватился Каменев. — Разумеется, мы что-нибудь придумаем!

— Я уже придумала. И если я при этом пристрелю какого-нибудь вашего сотрудника…

— Какого сотрудника?! — всплеснул руками Каменев. — Что вы говорите, Юдифь? Можно подумать… Мы с вами знаем друг друга много лет!

— Я узнала вас только сейчас! — вздернула головою Юдифь и вновь приподняла уголки губ. — Вам действительно— торговать книгами на развале! Ленин прав!

Мальчик смотрел на нее удивленно, обиженно, презрительно сжав нетвердые детские губы.

— Знаете, — вдруг тяжело задышал Каменев, — не вам судить, что мне делать…

Знакомый кураж вспыхнул в Юдифи, затемнил голову, она посмотрела на Каменева победно. Перед нею стоял изрядно постаревший, отяжелевший — уже почти не похожий на краковского — ухаживатель, талант, джентльмен с безупречными манерами. Она вспоминала, как он выбирал ей шляпу в Сукенницах, как гордо шествовал за нею в «Яме» на Флорианской. Теперь он был нелеп и смешон — владыка Москвы, жалующийся на свою беспомощность.

— Именно — на развале! — подражая Ульянову, дернула головою Юдифь и, глянув на мальчика в матроске, подмигнула ему. — Царевич может знать, что ведает князь Шуйский!

И резко вышла из кабинета.

Ей сделалось легко. Она сорвала с вешалки кожанку и, влезая на ходу в рукава, побежала по белому коридору Потешного дворца.

121

Юдифь напрасно поругалась с Каменевым. Жилья в Москве было сколько угодно: дома опустели, входи и живи. Наташа Толкачева,