Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

карандашом, подчеркнуто зло: карандаш треснул, оставив след осколка. «Провести массовый террор (тоже подчеркнут, по уже — красным) против богатых казаков, истребив их поголовно, провести массовый беспощадный террор по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо, прямое или косвенное, участие в борьбе с советской властью».

На бумаге сбоку стояла чернилами написанная цифра — 3.728. Это — сколько расстреляно на сегодняшний день. Воем выли станицы и хутора, занятые восьмой красной армией. Трупы мужиков, баб, подлеток валились в наспех вырубленные в мерзлой земле канавы. Мерзлыми комьями закидывали канавы пришлые и иногородние, о которых сказано было в директиве — давал, оружие только им и землю, освобожденную от хозяев, отдавать им же.

Егор Иннокентьевич не мог понять этой директивы. Лютым ликованием горели глаза красных бойцов и командиров. В штабе восьмой будто велено было истребить восемь тысяч классовых врагов по номеру армии. Егор Иннокентьевич чувствовал ознобом, страхом — стань он вразумлять, стань он доказывать — сгрудится над ним трибунал и расстреляют Егора Иванова свои же и кинут в яму вместе с классовым врагом. Что же делать?

Бегут от красных в Добровольческую армию к Деникину казаки — справные, несправные, всякие. Растет Добровольческая армия. Во что вырастет? Чем обернется начатый Деникиным поход на север? Чем заплатит за эту директиву пролетариат и беднейшее крестьянство?..

Нет, надо в Москву, в Реввоенсовет, в Оргбюро, к Ленину, к Троцкому. На что пошли? Что делаем?!

А как в Москву комиссару Иванову, члену Реввоенсовета армии? Как отменить эту страшную директиву, оборачивающуюся против революции?

А может быть, это его, Иванова, меньшевистские метания? Может быть, и сам он сдает в классовой борьбе?

Якир говорил:

— В тылу наших войск и впредь будут разгораться восстания, если не будут приняты меры, в корне пресекающие даже мысль о возникновении такового. Эти меры: полное уничтожение всех поднявших восстание, расстрел на месте всех, имеющих оружие и даже процентное уничтожение мужского населения. Никаких переговоров с восставшими не должно быть!

Попробуй поспорь.

Иванов не спорил. Он понимал, что республике нужен хлеб. Но хлеб, а не кровь. Однако директива требовала крови…

126

Юлия Семеновна увидела небольшого мужичонку в латаной сермяге, однако в хороших чистых сапогах. На голове его высилась ношеная мятая солдатская папаха, разрезная с боков, а подпоясан он был нешироким кушаком— кожаным, что ли, — не разглядеть. Через плечо висела сума-торба для всякой всячины — может быть, для харчей, если мужичонка нищенствовал. Но видать по всему, был он шустр, крепок, и Юлия Семеновна почему-то подумала — не маскарад ли?

Он задирал нечесаную бородку, надвигая папаху с затылка на брови, и, щурясь от солнца, разглядывал дом, будто искал знакомые окна. В правой руке его была клюка, посох. Этой палкой мужичонка постукивал по липким булыжникам, забитым грязью. Грязь жирнела меж камней, прорастая первой весенней травкой, и травка не радовала глаз, а удручала неуместностью жизни среди мертвой, заваленной всяким мостовой.

Скрюченный от голода и одичания пегий пес побрел было из подворотни за мужичонкой, нюхнул через силу и лег дрожа — усилие оказалось чрезмерным — лег не по-собачьи калачиком или на грудь, а как-то набок, завалясь головой.

Мужичонка увидал собаку, присел на корточки, порылся в торбе — что там могло быть? Но достал что-то, поднес к морде, пес не шевелился. Мужичонка встал, поднял сапогом собачью ногу, отпустил, нога упала.

Юлия Семеновна смотрела сквозь давно немытое стекло — единственное в высокой раме, забитой фанерными обрезками. Вверху рамы была не фанера — ржавый железный квадрат, в который уходила ржавая же труба буржуйки.

Юлия Семеновна смотрела на старого бродягу, каких теперь было множество, и вдруг схватилась холодными пальцами за щеки. Она узнала в странном мужичонке Коршунова. И удивилась, что ни разу не вспомнила и нем. Узнать его было невозможно, но она узнала и почувствовала неприятный жестокий интерес к его маскараду. Ей захотелось, чтобы Коршунов прошел мимо, не заметив ее — она даже отступила от окна, — но другая сила неукротимо тянула ее к нему спросить об отце, о маме, о Мари — где они? Он должен знать! Но почему он сам здесь, с этим мешком?

— Евграф Лукич! — крикнула она неожиданно для себя и тут же зажала себе рот ладонью.

Коршунов не слышал. Он задрал бородку, подумал и ступил в подворотню. Юлия Семеновна бросилась из комнаты. Она бежала по огромному грязному коридору, не понимая ничего. Коридор был темен, она споткнулась о какую-то твердость, ушибив ногу, но не упав. Боль врезалась беспощадно, и она заплакала, присев на корточки и схватив ушибленное место. Но поняла, что плачет не от боли. Юлия Семеновна встала, вздохнула, слезы вмиг просохли. Она была спокойна. Зачем ей видеться с Коршуновым? Зачем он так вырядился, старый фигляр? Может быть, он скрывается от чеки? И что тогда? Задержать его? Конечно, задержать! Но кого? Добрейшего Евграфа Лукича? Нет — буржуя Коршунова, контрреволюционера Коршунова, контру, как сказал бы покойный Кныш. Буржуя, контру… Она усмехнулась. Боже мой, но он же меня не видел, и я не видела его! Я не знаю, кто этот старик в хороших сапогах! А почему он в хороших сапогах? Потому, что он — богат. Он богат и сейчас, когда республика корчится от голода! Вот сейчас он наклонялся к издохшей собаке, он хотел накормить ее! Значит, у него есть чем кормить собаку, которую сейчас утащат, чтобы дать есть голодным детям! Нет, она знает, что делать!

Юлия Семеновна вернулась в комнату, отодвинула ящик буфета и взяла маленький маузер. Подержала его в руке и вдруг, бросив его, снова побежала через темный коридор, откинула щеколду, распахнула дверь и отпрянула от резкого удара солнечного света. Свет ворвался, заиграл на паутине, заблестел на высохших пыльных ребрах столярного клея, из которого всю зиму выламывали паркет для ненасытной буржуйки.

— Евграф Лукич! — закричала она. — Я здесь!

Мужичонка в старой сермяге стоял на ступеньке, держа в руке мятую папаху, будто пришел за подаянием. «Где мама? Где Мари?» — промолчала Юлия Семеновна.

— Бонжур, — сказал Коршунов, — не ждала? Ну, покажись, мадемуазель комиссарша? Али уже — мадам?

Голос его был прежним, и лицо его было прежним, только заросшим до глаз. Это был прежний Коршунов. Юлия Семеновна пришла в себя:

— Что вы юродствуете, Евграф Лукич?

Коршунов сощурился лукавством, которое и забавляло, и раздражало ее:

— А кто же не юродствует, мать моя? Пустишь, что ли?

— Входите… Вы что — искали меня? Как вы меня разыскали?

— Эк, как