Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Как же — навеки, если незаконная?

— Власть, взятая силою, незаконна, хоть она тысячу лет провластвует…

— Ну, тысяча лет нас устраивает вполне! Так что вам — лучше в Женеву!

Коршунов покачал головой:

— Неинтересно русскому человеку в Женеве… В России-то не в пример интересней… Хоть и опасно по нынешним временам… В России-то что вышло, поняла ты?

Она уже ожидала от него неожиданного парадокса или притчи.

— А вы поняли?

Он заметил ее высокомерие и нахохлился:

— Я-то? Я-то понял, милая барыня, товарищ комиссар… Скажем так… Некоторый крестьянин выбился в купцы, богател на краю села, а мужик на него зубы точил: русский мужик не любит, ежели кто богатеет… Исправник, как должно быть, душит купца налогами да поборами, а купец все равно — богатеет… И покуда власть сия существовала, мужик злобился тайно — авось, мол, господин исправник задушит этого богатея — все же справедливость будет… А богатый взял да и прогнал исправника! Когда же он его прогнал, мужик осерчал и смекнул, что не бывать справедливости ниоткуда, окромя как от его мужицкой мозолистой руки… Смекнул, взял колун и разметал купцу башку! А не балуй! Вона что вышло, товарищ барыня!

— Ну, ну… Кто же в этой притче — купец, кто исправник, кто — мужик?

— Все просто, мать моя. Я — купец! Исправник — царь-государь, власть то есть, а мужик он и есть мужик. Народ, собственно. По-вашему — пролетариат! Ибо в России мужик всегда заодно с властью, какова бы ни была! Богатейство что такое, ась? Сво-бо-да! Вот что такое. Власть свободу не признает, мужик не разумеет, и в том они с властью едины… А тут и вы подоспели — что может быть крепче? Аккурат, стало быть, в феврале купец прогнал исправника, а в октябре, значит, мужик и осерчал. Так-то…

Она почувствовала пропагаторский порыв:

— Каждый день чека публикует имена расстрелянных грабителей, бандитов, примазавшихся! Вот! Сегодня в «Известиях»! Десять негодяев! И среди них — пятеро разоблаченных мерзавцев! Вот — видите — сотрудник чеки, вот — красноармеец!.. Мы очищаем свои ряды!

— Очищаете… А как же?.. На десятерых — пятеро пойманных злодеев. А сколько не пойманных? Того и по видать… Теперь ни ремесла, ни коммерции знать не надо. Петушиное слово надо знать, и — благо… Я ведь как в курскую чеку не угодил? Петушиным словом спасся! На митинге… В поезд не сядешь — стоят ваши товарищи с ружьями. А мне — надобно в Москву добраться. Как быть? А тут — митинг. Я кричу — братцы, товарищи! Дозвольте слово сказать? Откудова ты, папаша? С Екатеринославской губернии! Следуя поклониться товарищу Ленину от християнской голытьбы! Да здравствует мировая революция!.. А они — что-то сапожки у тебя не бедные! Правильно, говорю, братцы-товарищи! Всем миром собирали меня, чтобы предстал перед мировым вождем во всей християнской комплекции! Ну, давай, папаша, лезь! Пустите, говорят, это делегат из Екатеринослава! Вот и понимай — то ли меня расстрелять, как буржуя, то ли к Ленину на поклон! А все — петушиное слово. Я, мать моя, не умнее других. Другой еще похлеще придумает, чтобы к власти прибиться. Да и то — как быть, ежели ни ремеслом, ни коммерцией себя не докажешь? Стало быть — обманом… Петушиным словом то есть…

127

Кроме китайцев в особняке на Якиманке жили еще какие-то люди. И среди них выгнанный когда-то подручный каретника Петюня.

Петюня ходил в коже, в офицерской сбруе.

Он все-таки узнал в мужике Коршунова и стал пугать китайца, обзывая Ходей, Косой гнидой и агентом китайского империализма.

Был он пьян и махал маузером. Пей-фу каким-то непонятным приемом отнял у него маузер, уложил на лавку и заставил уснуть.

Петюня не проснулся.

Пей-фу зарезал его аккуратно, как борова.

Это было ночью.

А утром Пей-фу осторожно за плечико разбудил Коршунова.

Евграф Лукич спустился в бывшую свою поварню — кипятку выпить — и увидел на лавке спящего человека.

Пей-фу щурился и без того узкими щелями:

— Уходить надо, хозяина… Зачем убивала рабочая человека?..

Евграф Лукич присмотрелся и сообразил, что на лавке лежит зарезанный Петюня.

Коршунов оцепенел, хоть, казалось, уже ничему не удивлялся, всякое видел.

— За что ты его, Пей-фу? — спросил он тихо, испуганно.

— Шибка большая дурак… Пьяная… В чеку хотела ходить… Китайза хозяйна любит… Надо китайза чик-чик…

— Что же — ты теперь его на меня свалишь? — улыбнулся Коршунов через силу: озноб реальной беды шевельнул затылок.

— Нет, хозяйна… Пьяная драка была… Китайза защищала Петюню… Не успела…

— Кто ж его зарезал, Пей-фу? — давя в себе ужас, улыбался мертвой улыбкою Коршунов.

— Контра зарезала. (И сокрушенно покачал малахаем.) Ай, шибка пылоха… Жалко…

От жуткого сего спектакля Евграф Лукич все никак не мог согнать одеревенившую лицо улыбку.

— Уходи, хозяйна, — дружелюбно сказал китаец, — буду чеку звать… Петюню хоронить…

Евграф Лукич, успокаиваясь, посмотрел на мертвеца:

— Н-да-а…

— Китайза шутка не любит, — сказал Пей-фу.

— Ловко ты его… Куда же я пойду? — спросил Коршунов.

— Деникина не хочешь — Архангельска ходи…

— А там?

— Ждать надо хозяйна… Москва шибко пылоха… Китайза на войну идет… Кто хозяйна спасать будет? Чекиста много дурак… (Слегка малахаем на Петюню.) Много пьяный… Всем пьяный дурак — чик-чик и — шибка хала-со будет… Ленин будет…

Евграф Лукич улыбнулся:

— Так ведь Ленин-то меня тоже — чик-чик, как буржуя?

— Ленин — хорошая человека не чик-чик. Ленин плохая человек чик-чик. Справедливая свобода, холим-на… Все плохой — долой, все хороший — коммуниста будет…

— И я буду? — поразился Евграф Лукич.

— Будешь… Пока уходить надо, хозяйна… Я сам после войны найду хозяйна — к Ленину пойдем…

— Ты найдешь… Ты иголку в сене найдешь, ключ на дне морском…

128

Мужики в Константиновне бережно стояли у забора, к которому был прибит колышками листок, и слушали, как бывший трактирщик Полостнов читал по складам Обязательное постановление уездного исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов:

— «Для всех учреждений города и уезда, как правительственных, так общественных и частных лиц», — складывал слова из букв Полостнов.

Мужики дышали аккуратно, стараясь догадаться до слов, прежде чем Полостнов выговорит их.

— «В течение последних двух лет вывоз навоза в поле почти совершенно прекратился. Происходящий от этого вред ввиду понижения урожайности ясен для каждого сельского хозяина. Такой порядок при существующем недостатке продуктов недопустим».

Мужики знающе переглянулись. Полостнов вздохнул и пошел дальше:

— «Ввиду этого уисполком предлагает всем волостным